двадцать третье апреля гостей снарядил и лег

сутки в скользкой листве как дождевая водица
просыхают под ветром солнечный мотылек
вслед последнему свету за рваной рекой садится
джонсон отчалил в лондон дочь учи не учи
месит сено с куини но время вперед прямое
жестко стелет полночь космические лучи
на скиптроносный остров в серебряном море
речью венчал безъязыких и жестом но ныне нет
платных страстей суфлера тем кто тут обитает
под караулом с младенчества верных планет
он лежит в чем прожил с утра шекспир отдыхает
на лучшей из двух кроватей за гранью мер
в доме который воздвиг для него лорд-мэр

стынет взор кому заказан возврат дневной
через стрэтфорд пролягут века куда не дожил
пусть и прежде больше барыш стакан в пивной
тот кто может все уже никому не должен
но платил исправно брал повторный сосуд
точным золотом слова с помоста покрыта трата
он чеканил им речь которую пронесут
от разливов миссури до самых трясин евфрата
перед ликом лизбет и северный варвар джеймс
он им пел как вол чтобы семь суббот в неделе
изваял им любое имя и каждый жест
в этом полураю в своем другом эдеме
чтобы жить по средствам всем на тысячи лет
даже если умолк суфлер и автора нет

но покуда ночь и в городе ни огня
за щеколду бережно нежно должно быть джудит
силуэт украдкой и опрометь вдоль окна
в комнату где не одна но и двух не будет
где без снов поперек постели спит властелин
полумира и больше певец на смертном ложе
составитель планеты которую населил
племенами зла и добра и нами тоже
перед самым уходом сверху ему видны
агинкур и верона богемское море и реки
всех народов в которых доля его вины
ибо с верхним светом ума и даром речи
весь повергнутый в ужас но не подобревший мир
в тишине где не было бога и мертв шекспир

Алексей Цветков
2000е

Мы-то думали: все свои, из Симбирска: Керенский и Ульянов-Ленин.

Один истлел в эмиграции, второй - до сих пор нетленен.
Теперь-то знаем: немец, еврей, чуваш.
Мы-то думали, русский, симбирский, наш.

Мы-то думали - маленький, в звездочке, кучерявый отрок,
или лысый гранитный дружок пионеров гипсовых, бодрых,
или тот гимназист - из латыни пять, из Закона Божьего - пять,
хочет счастья нам, а какого - нам не понять.

Мы-то думали - Волга впадает в Каспийское море,
знать не знали о красном терроре, голодоморе,
мы-то думали - честный Дзержинский в справедливом ЧК
под водительством кучерявого мальчика.

Мы-то думали, хоть в жизни раз пошлют в санаторий,
колонны и лестницы на фоне живописных предгорий,
кислородные ванны, в белом халате сестричка мед,
со взором служебной собаки, берущей след.

Мы-то думали, все умрем, но наше правое дело
будет нетленным и высохшим, словно тело, то, что глядело
за горизонт, куда наш не достигнет взор,
эко нас тряхануло - не опомнимся до сих пор!

Мы-то думали Русь жива, прирастает Сибирью,
на худой конец - Украиной, казахской ширью,
армянской долиной, турецкой горой Арарат.
Думали - брат, а он не брат и не рад.

Выйдем на площадь, а там - тот же дедушка из гранита
машет рукой, улыбается, говорит: финита
ля комедиа, занавес, к выходу подают такси,
нарядные пары садятся, разъезжаются по Руси.

Борис Херсонский
2010е

сократ полагал что спасает не вера а знание

служить ему честно себе он поставил задание

поэтому жизнь посвятил просветительским миссиям
и лясы в палестрах точил то с кратилом то с лисием

смекалкой себе репутацию справил высокую
дельфийский оракул и тот полагал его докою

его ли вина что тупые по факту афиняне
ума отличить не умели от козьего вымени

когда он в неправом суде препирался с кретинами
не сильно приспел ему лисий со всеми кратилами

ушел без гроша а трудился за хлебную корочку
ни денежек деткам ни пеплоса бабе в оборочку

тягаться ли нам что живем у скончания времени
с их древними греками или самими евреями

попробуй в окрестностях потьмы торжка и саратова
малейшую пользу извлечь из наследства сократова

в бревенчатом срубе за мкадом сиротствуя где-то там
постичь добродетель его ироническим методом

я сам в своих сузах акафист с аористом путаю
склоняя чело над прощальным стаканом с цикутою

Алексей Цветков
"ἔλεγχος"
2013

Вот девочки - им хочется любви.

Вот мальчики - им хочется в походы.
В апреле изменения погоды
объединяют всех людей с людьми.
О новый месяц, новый государь,
так ищешь ты к себе расположенья,
так ты бываешь щедр на одолженья,
к амнистиям склоняя календарь.
Да, выручишь ты реки из оков,
приблизишь ты любое отдаленье,
безумному даруешь просветленье
и исцелишь недуги стариков.
Лишь мне твоей пощады не дано.
Нет алчности просить тебя об этом.
Ты спрашиваешь - медлю я с ответом
и свет гашу, и в комнате темно.

Белла Ахмадулина
"Апрель"
1960

Душа стеклянная, кого ты ждешь, звеня?

Смотри, расходятся любившие меня,

бледнеет дальний свет, слабеет львиный рык,
глодает океан гранитный материк,

но помнит вольный волк и ведает лиса
хруст шейных позвонков при взгляде в небеса,

а ты все силишься, все целишься в упор -
душа бубновая, железный уговор...

Бахыт Кенжеев
2000

Нравятся девушкам рупии

С изображением птицы.
Они покидают родителей,
Чтобы идти за французами.

Николай Гумилев
"Девушки"
Из цикла "Индокитай", сборник "Фарфоровый павильон"
1918

Лет шестьдесят тому играли в песочнице детки:

все по Фрейду - с ведерками девочки, а мальчишки - с совками.
Со скворечником рядом скворчиха сидела на ветке,
одобряя линию партии щелканьем и клевками.
В дневниках из школы несли приблизительные отметки.
Все были сынами Отечества, то есть - маменькиными сынками.

А уж мамка была строга и неряшлива - на зависть прочим,
деткам счет не вела, все равно: что прибыль, что убыль.
А детки со всем соглашаются - что ни пророчь им,
спускаются в шахту и добывают уголь,
подымаются в Космос, не говоря уж о прочем:
спутник вращается, что на сковородке угорь.

В угловом подвале принимается стеклотара.
В угловом гастрономе продаются консервы в банках.
На столе пустая бутылка, в руках - немая гитара.
Жена на кухне моет посуду, ворчит о долгах и пьянках.
И свет вечерний вроде ночного кошмара.
И такси - "москвичи" и "волги" стоят на стоянках.

Обнаженка-фортуна ко всем повернулась спиною.
Все уже утомились от прежних забав, но
Шестая часть в то время еще считалась страною,
не то, чтоб часы сломались, а время само - неисправно.
Жизнь моя, ты приснилась мне? Нет, снилось тебе иное.
Но сны забыты, а жизнь твоя - и подавно.

Борис Херсонский
2013

Ты ему: постой, погоди чуток,

почему болит голова, висок
наливается жидким с утра свинцом,
глянешь в зеркало — что у меня с лицом?
Ты ему: бегут как вприпрыжку дни,
только было утро — уже огни,
и душа что старое решето,
почему? А он тебе: ну и что?
Вот, гляди, траву жует бегемот,
вот в реке урод крокодил живет,
всем доволен целый сад-зоопарк,
слышишь: гав, мяу, хрю, фьюить, карк?
У меня в порядке слои небес,
у меня моря, реки, горы, лес,
и в траве, как тенор, поет комар.
Чем торгуешься? Свой покажи товар.

Олег Дозморов
2012

Старый князь умирает и просит: “Позовите Андрюшу…”

Эта фраза из раза в раз вынимает мне душу,

потому что, хотя не виконты и не графья мы,
в самых общих чертах похоже на смерть моей мамы.

Было утро как утро, солнце светило ярко.
“Позовите Сашу, Сережу, найдите Марка”, —

восклицала в беспамятстве и умерла назавтра.
Хорошо бы спросить напрямую известного автора,

отчего на собственный мир он идёт войною,
разбивает сердца, разлучает мужа с женою.

Либо что-то в виду имеет, но сказать не умеет,
либо он ситуацией в принципе не владеет.

Сергей Гандлевский
2013

i was wandering once in a turbulent shopping mall

as the saturday rush started slowing down to a crawl

and i asked this girl as my tootsies were getting sore
for the shortest way to the nordstrom department store

not that finding that nordstrom was such an imperative task
just a random thought and she was on the spot to ask

or it may have been macy's somewhere on the limb of the grid
it just seemed like the right time to ask her so ask i did

she was hawking some dead sea ointments with time to bide
but she ceased her commerce and offered to be my guide

we kept traipsing like clockwork bunnies all day and all night
through the ever thickening throng through the fading light

where the very breath got sticky like cheesecloth that clings
to the skin as my guide escaped on her clockwork wings

leaving me with a voiceless multitude barely awake
on a desert shore of some unexpected lake

neither nordstrom nor frigging macy's in sight but instead
an old gent on a hill to judge the quick and the dead

on the dead sea shore handing verdicts in in the nick
of time and i looked and i wasn't among the quick

thus was totally wasted a gainful trip to a mall
picking someone to ask for a way is a judgment call

Alexey Tsvetkov
"wasted opportunity"
2013

иногда я представляю, как мы гуляем в золотом пасторальном саду:

никакой метафизики – сплошной променад.
не понимая, что природа для человека – то же, что Герострат.
сад медленно в нас проникает, как яд.

треугольники елок вписываются в овал
воздуха над горизонтальной водой.
может быть, я ошибаюсь, но иногда мне кажется, что
самые точные – не всегда самые правильные слова.

мир вещей проще, а значит, всегда - верней.
вещи скрывают нас от пространства,
т.е. от вечности, потому что она
вне

этих новых зеленых перчаток, пахнущих кожей и краской,
лампы настольной с треснувшим абажуром,
кошечки – серой, солдатски-суконной, важно сидящей в окне,
в сумерках представляющейся невнятной гравюрой.

стол, табакерка, зима, зима:
Пушкин не пьет, а только слушает звон стекла.
Лермонтов просто уходит один.
что за метель нас всех замела?
каждый давно, понимаешь, слишком давно один,

каждый уходит один.
впрочем, каждый уходит один,
даже если уходят вдвоем.
я понимаю это, я все понимаю, но.

Екатерина Симонова
2012

Даша, Даша, все, что было чужим,

когда-нибудь становится нашим:
маленький (кажущийся большим) дом,
вяжущий хвойный вкус и запах,
червяки дождевые, жужелицы, два разноцветных стекла,
на завтрак вареная свЁкла (или свеклА?),
дорогой и полем измененные детские голоса,
солнечные пескари на вымытых окнах,
плывущие, не уплывающие так долго,
как только может длиться день, о котором
ты после не сможешь вспомнить почти ничего –
не потому что долог,
а потому, что слишком хорош для памяти и ее укора
в том, что больше этого не повторится,
но зато останется нашим,
спрятанным, как за щекой ореховая карамелька
или в обувной старой коробке – стопка открыток
«С новым годом!», перетянутых бельевой резинкой,
лаковых и неблестящих,
бабушкиных, дедушкиных, тетивалиных,
дядететиных, чьих-то еще,
время которым, ты понимаешь, все-таки нипочем,
карамелька растает,
на бумаге выцветут все слова,
но это останется все в тебе –
маленький (кажущийся большим) дом
и – все-таки ты узнаёшь их! – голоса.

Екатерина Симонова
"Письмо 40. Даше Димке."
Из цикла "Письма вконтакте"
2013

Лили Марлен, ты не жила при совке,

ты вообще не знала, что такое совок,
но батальоны, шедшие налегке,
несли эту ломкую песню, каждый в своем рюкзаке
меж порнографических снимков и нежных маминых строк.

б

Война началась в июне, и уже в осенние дни,
летнюю кампанию прогоцав, во мрак ночной
уходили "наши", как сами себя они
трепетно называли, и нет особой вины
в любви к незнакомым лицам без надобности большой.

в

Что поделать - таков уж был вперед их гнавший завет,
такая сансара рабочая, такой православный чин,
что каждый в своей ойкумене, достигнув звезд и планет,
предмет любви обретя, любил бы этот предмет,
кроме, конечно, дебилов и одиноких мужчин.

г

Но вы, наконец, появились – дети германских лесов,
непоседливые сорвиголовы рейнских рабочих долин,
и радовались мещане появлению их голосов,
кроме повешенного агитатора, качавшегося, как чаша весов.
Он один не радовался. Он был вообще один.

д

Смешно и наивно, но в кажом городе был
петлюровец, прочищавший свой слуховой аппарат,
вот рвались попеть комсомолки, чувствуя пыл,
вот братьям хлеб-соль поднес и бант нацепил
на вышиванку предатель - полный парад.

е

О городе вы заботились – листовки на мостовой:
пусть дрожит мародера хребет кривой!
Открыли «Просвиту», поднявши грохот и вой,
остаток советстких тварей в зоопарк загнали гурьбой.
Хоть кому был он нужен – ваш зоопарк такой?

ж

Пионеры-юннаты, что вам стихи слагали, спеша,
учительница, что пускала вас на постой со всей
душой – все заплатят жертву сполна, греша:
вот она, славянская, психоделическая душа!
Ясно, каков урожай, но знай себе, сей.

з

Скажите нервному мальчику, что промерзал дотла
в зимней редакции, веря, что это еще не конец,
когда вы уходили из города, из его воды и тепла,
скажите, хоть капля совести потом затекла
в глубину ваших холодных немецко-фашистских сердец?

и

Даже не зная природы некоторых вещей,
через всю непруху, тоску, хоть раз
и, если уже откровенно – без обид и соплей,
неужели сами не видели, не имели глаз,
что рейх ваш – фата моргана, а фюрер ваш – пидарас?

к

Боль этого города не утолить, беду
не залечить, не унять обиду на всех , кто оставил его, бежав
поэтому – лучше сдохну, чем просто так упаду
на площадь его свободы - навзничь, у всех на виду,
не отойдя от корней его наркотических трав.

л

Лишь неподвижное небо смотрит на нас свысока,
линзами Богородицы в наши дома глядит.
Греются шоколадки в руках детворы,
пахнет драпом в учительской, дождь заливает дворы.
как журавль-путешественник, геликоптер летит.

Сергей Жадан
"Стансы для немецко-фашистских захватчиков"
2008
Перевод с украинского
Борис Херсонский 2013

Пресс и доска. Это - печатный станок.

Вот Гутенберг. Или, проще, Федоров Иоанн.
Медные буквы грудой лежат у ног.
Свежий оттиск сохнет. Проецируясь, как на экран,

на печатный лист, Предвечное Слово ждет
последствий того, что теперь уже не рука,
мыслящего, но механизм, как давилка жмет:
где выжимки, где вино - никто не знает пока.

Пять веков - и уйдут письмена, имена.
Анонимус, радуйся! Почерк умер, шрифт - да живет!
Отпечаток мысли - улика, которая не нужна
ни милиции, ни инквизиции, ни уму, ни сердцу, и вот

текст уже не имеет шансов быть прочитанным вслух,
быть разорванным на клочки, быть спаленным в огне.
Или просто - побыть с людьми, преломляясь в двух
хрусталиках, чуть меняясь, словно пейзаж в окне.

Борис Херсонский
1997

В праздники можно наконец-то

отключить телефон.
Если родится Бог,
постучит соседка.

Смотрю кинофильм "Касабланка"
с моим всегдашним аппетитом
на отступленья от сюжета.

Одиночеством развлекаюсь.
Плюс горячее молоко с медом.
Мой шестой палец
выстукивает буквы.

Больше не напишу ничего.
Продолжение вечера
неприкосновенно.

Ева Липская
"В праздники"
2002

перевод с польского Н. Астафьевой

Гражданин маленькой страны

родившийся неблагоразумно на краю Европы
призван размышлять о свободе.
Как резервист он не задумывался об этом.
Он прерывает утреннее кормленье кита.
Листает словари.
Раз или два в жизни
он проезжал свободу транзитом.
Иногда съедал ланч
и выпивал стаканчик апельсинового сока.
Иногда это были
станции подземки.
Черные рукава туннелей.
Вагончики над пропастями.
Всегда однако возвращался.
К своей коллекции китов.
К прогрессивной химчистке
которой только что дали
экспресс-орден.
К официальным агентствам опровергающим
общую метеорологическую ситуацию.
К оговоркам
предвещающим большие перемены.
К своим личным территориям свободы
по которым он гуляет осторожно
в спасательном жилете
с висящей на плече аптечкой
первой помощи на всякий случай.
Эти пространства его обступают ночью.
Гонит его страх в черной мужской перчатке.
В конце является ему полярное сиянье.
Он оказывается повешен
самим собою
на площади парадов.

Что выбрал? - спрашивает он себя.
Меньшую нелепость
или еще большую проблему.

Ева Липская
"Гражданин маленькой страны"
2002

перевод с польского Н. Астафьевой

Город прекрасный и приторный, словно кремовый торт,

стоит над лазурным заливом. Суденышко входит в порт.
Облачко пересекает непорочные небеса.
Капитан стюардессу в каюте - всех дел-то на полчаса.

По линии горизонта с ярко красным зонтом
циркачка в марлевой пачке и лифчике золотом
ступает пятка к носочку, балансируя, чтоб не упасть -
такие бубновые хлопоты и червовая масть.

Кофейная чашечка. Гуща растеклась на прозрачном дне.
Гадалка сулит процветание городу и стране:
счастье в личной жизни, хрущевку, две комнаты, пятый этаж,
пенсионное обеспечение, производственный стаж,

столетник на подоконнике, раковину-тюльпан,
сантехнику, финскую плитку... Надевает штаны капитан.
Из трубы вылетает гудок - общий привет семье,
таможне и санинспекции. Пенсионер на скамье

читает газету "Труд". По струнке Приморский бульвар -
от Воронцова до Пушкина несколько юных пар
прохаживаются под ручку, нежности говорят.
Два билета в кино, тридцать четвертый ряд.

Борис Херсонский
2013

Безупречная линия горизонта, без какого-либо изьяна.

Корвет разрезает волны профилем Франца Листа.
Поскрипывают канаты. Голая обезьяна
с криком выскакивает из кабины натуралиста.

Рядом плывут дельфины. Как однажды заметил кто-то,
только бутылки в баре хорошо переносят качку.
Ветер относит в сторону окончание анекдота,
и капитан бросается с кулаками на мачту.

Порой из кают-компании раздаются аккорды последней вещицы Брамса.
Штурман играет циркулем, задумавшись над прямою
линией курса. И в подзорной трубе пространство
впереди быстро смешивается с оставшимся за кормою.

II

Пассажир отличается от матроса
шорохом шелкового белья,
условиями питания и жилья,
повтореньем какого-нибудь бессмысленного вопроса.

Матрос отличается от лейтенанта
отсутствием эполет,
количеством лент,
нервами, перекрученными на манер каната.

Лейтенант отличается от капитана
нашивками, выраженьем глаз,
фотокарточкой Бланш или Франсуаз,
чтением "Критики чистого разума", Мопассана и "Капитала".

Капитан отличается от Адмиралтейства
одинокими мыслями о себе,
отвращением к синеве,
воспоминаньем о длинном уик-энде, проведенном в именьи тестя.

И только корабль не отличается от корабля.
Переваливаясь на волнах, корабль
выглядит одновременно как дерево и журавль,
из-под ног у которых ушла земля.

III

Разговор в кают-компании

"Конечно, эрцгерцог монстр! но как следует разобраться
-- нельзя не признать за ним некоторых заслуг..."
"Рабы обсуждают господ. Господа обсуждают рабство.
Какой-то порочный круг!" "Нет, спасательный круг!"

"Восхитительный херес!" "Я всю ночь не могла уснуть.
Это жуткое солнце: я сожгла себе плечи".
"...а если открылась течь? я читал, что бывают течи.
Представьте себе, что открылась течь, и мы стали тонуть!

Вам случалось тонуть, лейтенант?" "Никогда. Но акула меня кусала".
"Да? любопытно... Но, представьте, что -- течь... И представьте
себе..."
"Что ж, может, это заставит подняться на палубу даму в 12-б".
"Кто она?" "Это дочь генерал-губернатора, плывущая в Кюрасао".

IV

Разговоры на палубе

"Я, профессор, тоже в молодости мечтал
открыть какой-нибудь остров, зверушку или бациллу".
"И что же вам помешало?" "Наука мне не под силу.
И потом -- тити-мити". "Простите?" "Э-э... презренный металл".

"Человек, он есть кто?! Он -- вообще -- комар!"
"А скажите, месье, в России у вас, что' -- тоже есть резина?"
"Вольдемар, перестаньте! Вы кусаетесь, Вольдемар!
Не забывайте, что я..." "Простите меня, кузина".

"Слышишь, кореш?" "Чего?" "Чего это там вдали?"
"Где?" "Да справа по борту". "Не вижу". "Вон там". "Ах, это...
Вроде бы кит. Завернуть не найдется?" "Не-а, одна газета...
Но оно увеличивается! Смотри!... Оно увели..."

V

Море гораздо разнообразнее суши.
Интереснее, чем что-либо.
Изнутри, как и снаружи. Рыба
интереснее груши.

На земле существуют четыре стены и крыша.
Мы боимся волка или медведя.
Медведя, однако, меньше и зовем его "Миша".
А если хватит воображенья -- "Федя".

Ничего подобного не происходит в море.
Кита в его первозданном, диком
виде не трогает имя Бори.
Лучше звать его Диком.

Море полно сюрпризов, некоторые неприятны.
Многим из них не отыскать причины;
ни свалить на Луну, перечисляя пятна,
ни на злую волю женщины или мужчины.

Кровь у жителей моря холодней, чем у нас; их жуткий
вид леденит нашу кровь даже в рыбной лавке.
Если б Дарвин туда нырнул, мы б не знали "закона джунглей"
либо -- внесли бы в оный свои поправки.

VI

"Капитан, в этих местах затонул "Черный принц"
при невыясненных обстоятельствах". "Штурман Бенц!
ступайте в свою каюту и хорошенько проспитесь".
"В этих местах затонул также русский "Витязь".
"Штурман Бенц! Вы думаете, что я
шучу?" "При невыясненных обстоя..."

Неукоснительно надвигается корвет.
За кормою -- Европа, Азия, Африка, Старый и Новый свет.
Каждый парус выглядит в профиль, как знак вопроса.
И пространство хранит ответ.

VII

"Ирина!" "Я слушаю". "Взгляни-ка сюда, Ирина".
"Я же сплю". "Все равно. Посмотри-ка, что это там?" "Да где?"
"В иллюминаторе". "Это... это, по-моему, субмарина".
"Но оно извивается!" "Ну и что из того? В воде
все извивается". "Ирина!" "Куда ты тащишь меня?! Я раздета!"
"Да ты только взгляни!" "О боже, не напирай!
Ну, гляжу. Извивается... но ведь это... Это...
Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!.."

VIII

Море внешне безжизненно, но оно
полно чудовищной жизни, которую не дано
постичь, пока не пойдешь на дно.

Что подтверждается сетью, тралом.
Либо -- пляской волн, отражающих как бы в вялом
зеркале творящееся под одеялом.

Находясь на поверхности, человек может быстро плыть.
Под водою, однако, он умеряет прыть.
Внезапно он хочет пить.

Там, под водой, с пересохшей глоткой,
жизнь представляется вдруг короткой.
Под водой человек может быть лишь подводной лодкой.

Изо рта вырываются пузыри.
В глазах возникает эквивалент зари.
В ушах раздается бесстрастный голос, считающий: раз, два, три.

IX

"Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога.
Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели.
Сыро и душно. Тем не менее, не одиноко:
рядом два дикаря, и оба играют на укалеле.
Главное, что темно. Когда напрягаю зрение,
различаю какие-то арки и своды. Сильно звенит в ушах.
Постараюсь исследовать систему пищеваренья.
Это -- единственный путь к свободе. Целую. Твой верный Жак".

"Вероятно, так было в утробе... Но спасибо и за осьминога.
Ибо мог бы просто пойти на дно, либо -- попасть к акуле.
Все еще в поисках. Дикари, увы, не подмога:
о чем я их не спрошу, слышу странное "хули-хули".
Вокруг бесконечные, скользкие, вьющиеся туннели.
Какая-то загадочная, переплетающаяся система.
Вероятно, я брежу, но вчера на панели
мне попался некто, назвавшийся капитаном Немо".

"Снова Немо. Пригласил меня в гости. Я
пошел. Говорит, что он вырастил этого осьминога.
Как протест против общества. Раньше была семья,
но жена и т. д. И ему ничего иного
не осталось. Говорит, что мир потонул во зле.
Осьминог (сокращенно -- Ося) карает жесткосердье
и гордыню, воцарившиеся на Земле.
Обещал, что если останусь, то обрету бессмертье".

"Вторник. Ужинали у Немо. Было вино, икра
(с "Принца" и "Витязя"). Дикари подавали, скаля
зубы. Обсуждали начатую вчера
тему бессмертья, "Мысли" Паскаля, последнюю вещь в "Ля Скала".
Представь себе вечер, свечи. Со всех сторон -- осьминог.
Немо с его бородой и с глазами голубыми, как у младенца.
Сердце сжимается, как подумаешь, как он тут одинок..."

(Здесь обрываются письма к Бланш Деларю от лейтенанта Бенца).

X

Когда корабль не приходит в определенный порт
ни в назначенный срок, ни позже,
Директор Компании произносит: "Черт!",
Адмиралтейство: "Боже".

Оба неправы. Но откуда им знать о том,
что приключилось. Ведь не допросишь чайку,
ни акулу с ее набитым ртом,
не направишь овчарку

по' следу. И какие вообще следы
в океане? Все это сущий
бред. Еще одно торжество воды
в состязании с сушей.

В океане все происходит вдруг.
Но потом еще долго волна теребит скитальцев:
доски, обломки мачты и спасательный круг;
все -- без отпечатка пальцев.

И потом наступает осень, за ней -- зима.
Сильно дует сирокко. Лучшего адвоката
молчаливые волны могут свести с ума
красотою заката.

И становится ясно, что нечего вопрошать
ни посредством горла, ни с помощью радиозонда
синюю рябь, продолжающую улучшать
линию горизонта.

Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сяк
факты, которых, собственно, кот наплакал.
Женщина в чем-то коричневом хватается за косяк
и оседает на пол.

Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод.
Вдалеке на волне покачивается какой-то
безымянный предмет. И колокол глухо бьет
в помещении Ллойда.

Иосиф Бродский
"Новый Жюль Верн"
1976

Ты говоришь жизни: «Будешь дальше так, я уйду!».

А она: «Куда ты денешься от меня?».
И ты остаешься. По крайней мере, в этом году
уже не будет темней и короче дня.

Елку, связанную бечевкой, уже принесли в дом,
но на несколько дней вытащили на балкон.
Засыпаешь с трудом. Продираешь глаза с трудом.
По радио дети поют о том, что скоро родится Он.

Борис Херсонский
2007

Оля спрашивает, уезжать, пытаться

обойти овраг, из которого пальцы

показывают на проходящего: враг,
звездам – шах: на убийц
охотятся папарацци.
Инстинкт выживания - это бежать
или стоять-бояться?
Оля, поздняк метаться.

Во Франции – снег пирамидками и дубак,
автомобили дымятся,
подлодки сталкиваются,
запасной вариант, Таиланд,
плюнув цунами,
заплевал демонстрациями -
в рай, улыбавшийся всеми частями тела,
вполз очевидный гад.
Странное дело –
банки-то оказались консервными,
деривативы в томате.
Американцы нервно
ворочаются в кровати,
снятся им кровные,
забросанные помидорами, акции,
кровь Ирака бегущей строкой ислама -
улыбайтесь, подмигивает Обама
американцам, поздняк метаться.
Касамы в Израиле -
вроде природных осадков,
остается молиться – в основном о ЦАХАЛе -
да правительство укорять за взятки.
Все как один в этом мире Авели,
кто же Каин?
В пасторальной Австралии, Оля, горят леса,
мечутся агнцы, коалы, опалена лоза,
а казалось, у кенгуру за пазухой.
Остаются Гоа или остров Пасхи.

Русскому языку не хватает сказки,
он расползается, ждет подсказки,
самого хватает разве на провокации,
клюнет петух – петушиное слово
из ковра с узором Российская Федерация
высекается только так.
Я иду по ковру,
мы идем по коврём,
бац - православный футбол,
Кафка не отдыхает – Кафка в реанимации.

Татьяна Щербина
2009