среда, августа 28, 2013

так сирота целует сироту

на перекошенном селедочном мосту
и оба бредят жгучим погруженьем
в зеленое и черное скольженье

так нищета ласкает нищету
из дыр теряя мелочь на ходу
разбрасывая пятаки и двушки
сухой табак и ссохшиеся сушки

так высота сжимает высоту
и красота целует красоту
так бережно и тихо чуть дыша
когда с душой срастается душа

и ночь бежит за днями без отдышки
выходят в свет глаголы в мудрой книжке
тугие как английское to be
и Ты их love, Господь не погуби

пусть долгий век плывут по бурной глади
два пароходика –
Мария и Аркадий.

Игорь Божко
25 августа 2013

суббота, августа 24, 2013

Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy!

The world is holy! The soul is holy! The skin is holy! The nose is holy! The tongue and cock and hand and asshole holy!
Everything is holy! everybody’s holy! everywhere is holy! everyday is in eternity! Everyman’s an angel!
The bum’s as holy as the seraphim! the madman is holy as you my soul are holy!
The typewriter is holy the poem is holy the voice is holy the hearers are holy the ecstasy is holy!
Holy Peter holy Allen holy Solomon holy Lucien holy Kerouac holy Huncke holy Burroughs holy Cassady holy the unknown buggered and suffering beggars holy the hideous human angels!
Holy my mother in the insane asylum! Holy the cocks of the grandfathers of Kansas!
Holy the groaning saxophone! Holy the bop apocalypse! Holy the jazzbands marijuana hipsters peace peyote pipes & drums!
Holy the solitudes of skyscrapers and pavements! Holy the cafeterias filled with the millions! Holy the mysterious rivers of tears under the streets!
Holy the lone juggernaut! Holy the vast lamb of the middleclass! Holy the crazy shepherds of rebellion! Who digs Los Angeles IS Los Angeles!
Holy New York Holy San Francisco Holy Peoria & Seattle Holy Paris Holy Tangiers Holy Moscow Holy Istanbul!
Holy time in eternity holy eternity in time holy the clocks in space holy the fourth dimension holy the fifth International holy the Angel in Moloch!
Holy the sea holy the desert holy the railroad holy the locomotive holy the visions holy the hallucinations holy the miracles holy the eyeball holy the abyss!
Holy forgiveness! mercy! charity! faith! Holy! Ours! bodies! suffering! magnanimity!
Holy the supernatural extra brilliant intelligent kindness of the soul!

"Footnote to Howl"

Berkeley 1955

пятница, августа 23, 2013

I saw the best minds of my generation destroyed by madness, starving hysterical naked,


dragging themselves through the negro streets at dawn looking for an angry fix,
angelheaded hipsters burning for the ancient heavenly connection to the starry dynamo in the machinery of night,
who poverty and tatters and hollow-eyed and high sat up smoking in the supernatural darkness of cold-water flats floating across the tops of cities contemplating jazz,
who bared their brains to Heaven under the El and saw Mohammedan angels staggering on tenement roofs illuminated,
who passed through universities with radiant cool eyes hallucinating Arkansas and Blake-light tragedy among the scholars of war,
who were expelled from the academies for crazy & publishing obscene odes on the windows of the skull,
who cowered in unshaven rooms in underwear, burning their money in wastebaskets and listening to the Terror through the wall,
who got busted in their pubic beards returning through Laredo with a belt of marijuana for New York,
who ate fire in paint hotels or drank turpentine in Paradise Alley, death, or purgatoried their torsos night after night
with dreams, with drugs, with waking nightmares, alcohol and cock and endless balls,
incomparable blind streets of shuddering cloud and lightning in the mind leaping toward poles of Canada & Paterson, illuminating all the motionless world of Time between,
Peyote solidities of halls, backyard green tree cemetery dawns, wine drunkenness over the rooftops, storefront boroughs of teahead joyride neon blinking traffic light, sun and moon and tree vibrations in the roaring winter dusks of Brooklyn, ashcan rantings and kind king light of mind,
who chained themselves to subways for the endless ride from Battery to holy Bronx on benzedrine until the noise of wheels and children brought them down shuddering mouth-wracked and battered bleak of brain all drained of brilliance in the drear light of Zoo,
who sank all night in submarine light of Bickford’s floated out and sat through the stale beer afternoon in desolate Fugazzi’s, listening to the crack of doom on the hydrogen jukebox,
who talked continuously seventy hours from park to pad to bar to Bellevue to museum to the Brooklyn Bridge,
a lost battalion of platonic conversationalists jumping down the stoops off fire escapes off windowsills off Empire State out of the moon,
yacketayakking screaming vomiting whispering facts and memories and anecdotes and eyeball kicks and shocks of hospitals and jails and wars,
whole intellects disgorged in total recall for seven days and nights with brilliant eyes, meat for the Synagogue cast on the pavement,
who vanished into nowhere Zen New Jersey leaving a trail of ambiguous picture postcards of Atlantic City Hall,
suffering Eastern sweats and Tangerian bone-grindings and migraines of China under junk-withdrawal in Newark’s bleak furnished room,
who wandered around and around at midnight in the railroad yard wondering where to go, and went, leaving no broken hearts,
who lit cigarettes in boxcars boxcars boxcars racketing through snow toward lonesome farms in grandfather night,
who studied Plotinus Poe St. John of the Cross telepathy and bop kabbalah because the cosmos instinctively vibrated at their feet in Kansas,
who loned it through the streets of Idaho seeking visionary indian angels who were visionary indian angels,
who thought they were only mad when Baltimore gleamed in supernatural ecstasy,
who jumped in limousines with the Chinaman of Oklahoma on the impulse of winter midnight streetlight smalltown rain,
who lounged hungry and lonesome through Houston seeking jazz or sex or soup, and followed the brilliant Spaniard to converse about America and Eternity, a hopeless task, and so took ship to Africa,
who disappeared into the volcanoes of Mexico leaving behind nothing but the shadow of dungarees and the lava and ash of poetry scattered in fireplace Chicago,
who reappeared on the West Coast investigating the FBI in beards and shorts with big pacifist eyes sexy in their dark skin passing out incomprehensible leaflets,
who burned cigarette holes in their arms protesting the narcotic tobacco haze of Capitalism,
who distributed Supercommunist pamphlets in Union Square weeping and undressing while the sirens of Los Alamos wailed them down, and wailed down Wall, and the Staten Island ferry also wailed,
who broke down crying in white gymnasiums naked and trembling before the machinery of other skeletons,
who bit detectives in the neck and shrieked with delight in policecars for committing no crime but their own wild cooking pederasty and intoxication,
who howled on their knees in the subway and were dragged off the roof waving genitals and manuscripts,
who let themselves be fucked in the ass by saintly motorcyclists, and screamed with joy,
who blew and were blown by those human seraphim, the sailors, caresses of Atlantic and Caribbean love,
who balled in the morning in the evenings in rosegardens and the grass of public parks and cemeteries scattering their semen freely to whomever come who may,
who hiccuped endlessly trying to giggle but wound up with a sob behind a partition in a Turkish Bath when the blond & naked angel came to pierce them with a sword,
who lost their loveboys to the three old shrews of fate the one eyed shrew of the heterosexual dollar the one eyed shrew that winks out of the womb and the one eyed shrew that does nothing but sit on her ass and snip the intellectual golden threads of the craftsman’s loom,
who copulated ecstatic and insatiate with a bottle of beer a sweetheart a package of cigarettes a candle and fell off the bed, and continued along the floor and down the hall and ended fainting on the wall with a vision of ultimate cunt and come eluding the last gyzym of consciousness,
who sweetened the snatches of a million girls trembling in the sunset, and were red eyed in the morning but prepared to sweeten the snatch of the sunrise, flashing buttocks under barns and naked in the lake,
who went out whoring through Colorado in myriad stolen night-cars, N.C., secret hero of these poems, cocksman and Adonis of Denver—joy to the memory of his innumerable lays of girls in empty lots & diner backyards, moviehouses’ rickety rows, on mountaintops in caves or with gaunt waitresses in familiar roadside lonely petticoat upliftings & especially secret gas-station solipsisms of johns, & hometown alleys too,
who faded out in vast sordid movies, were shifted in dreams, woke on a sudden Manhattan, and picked themselves up out of basements hung-over with heartless Tokay and horrors of Third Avenue iron dreams & stumbled to unemployment offices,
who walked all night with their shoes full of blood on the snowbank docks waiting for a door in the East River to open to a room full of steam-heat and opium,
who created great suicidal dramas on the apartment cliff-banks of the Hudson under the wartime blur floodlight of the moon & their heads shall be crowned with laurel in oblivion,
who ate the lamb stew of the imagination or digested the crab at the muddy bottom of the rivers of Bowery,
who wept at the romance of the streets with their pushcarts full of onions and bad music,
who sat in boxes breathing in the darkness under the bridge, and rose up to build harpsichords in their lofts,
who coughed on the sixth floor of Harlem crowned with flame under the tubercular sky surrounded by orange crates of theology,
who scribbled all night rocking and rolling over lofty incantations which in the yellow morning were stanzas of gibberish,
who cooked rotten animals lung heart feet tail borsht & tortillas dreaming of the pure vegetable kingdom,
who plunged themselves under meat trucks looking for an egg,
who threw their watches off the roof to cast their ballot for Eternity outside of Time, & alarm clocks fell on their heads every day for the next decade,
who cut their wrists three times successively unsuccessfully, gave up and were forced to open antique stores where they thought they were growing old and cried,
who were burned alive in their innocent flannel suits on Madison Avenue amid blasts of leaden verse & the tanked-up clatter of the iron regiments of fashion & the nitroglycerine shrieks of the fairies of advertising & the mustard gas of sinister intelligent editors, or were run down by the drunken taxicabs of Absolute Reality,
who jumped off the Brooklyn Bridge this actually happened and walked away unknown and forgotten into the ghostly daze of Chinatown soup alleyways & firetrucks, not even one free beer,
who sang out of their windows in despair, fell out of the subway window, jumped in the filthy Passaic, leaped on negroes, cried all over the street, danced on broken wineglasses barefoot smashed phonograph records of nostalgic European 1930s German jazz finished the whiskey and threw up groaning into the bloody toilet, moans in their ears and the blast of colossal steamwhistles,
who barreled down the highways of the past journeying to each other’s hotrod-Golgotha jail-solitude watch or Birmingham jazz incarnation,
who drove crosscountry seventytwo hours to find out if I had a vision or you had a vision or he had a vision to find out Eternity,
who journeyed to Denver, who died in Denver, who came back to Denver & waited in vain, who watched over Denver & brooded & loned in Denver and finally went away to find out the Time, & now Denver is lonesome for her heroes,
who fell on their knees in hopeless cathedrals praying for each other’s salvation and light and breasts, until the soul illuminated its hair for a second,
who crashed through their minds in jail waiting for impossible criminals with golden heads and the charm of reality in their hearts who sang sweet blues to Alcatraz,
who retired to Mexico to cultivate a habit, or Rocky Mount to tender Buddha or Tangiers to boys or Southern Pacific to the black locomotive or Harvard to Narcissus to Woodlawn to the daisychain or grave,
who demanded sanity trials accusing the radio of hypnotism & were left with their insanity & their hands & a hung jury,
who threw potato salad at CCNY lecturers on Dadaism and subsequently presented themselves on the granite steps of the madhouse with shaven heads and harlequin speech of suicide, demanding instantaneous lobotomy,
and who were given instead the concrete void of insulin Metrazol electricity hydrotherapy psychotherapy occupational therapy pingpong & amnesia,
who in humorless protest overturned only one symbolic pingpong table, resting briefly in catatonia,
returning years later truly bald except for a wig of blood, and tears and fingers, to the visible madman doom of the wards of the madtowns of the East,
Pilgrim State’s Rockland’s and Greystone’s foetid halls, bickering with the echoes of the soul, rocking and rolling in the midnight solitude-bench dolmen-realms of love, dream of life a nightmare, bodies turned to stone as heavy as the moon,
with mother finally ******, and the last fantastic book flung out of the tenement window, and the last door closed at 4 A.M. and the last telephone slammed at the wall in reply and the last furnished room emptied down to the last piece of mental furniture, a yellow paper rose twisted on a wire hanger in the closet, and even that imaginary, nothing but a hopeful little bit of hallucination—
ah, Carl, while you are not safe I am not safe, and now you’re really in the total animal soup of time—
and who therefore ran through the icy streets obsessed with a sudden flash of the alchemy of the use of the ellipsis catalogue a variable measure and the vibrating plane,
who dreamt and made incarnate gaps in Time & Space through images juxtaposed, and trapped the archangel of the soul between 2 visual images and joined the elemental verbs and set the noun and dash of consciousness together jumping with sensation of Pater Omnipotens Aeterna Deus
to recreate the syntax and measure of poor human prose and stand before you speechless and intelligent and shaking with shame, rejected yet confessing out the soul to conform to the rhythm of thought in his naked and endless head,
the madman bum and angel beat in Time, unknown, yet putting down here what might be left to say in time come after death,
and rose reincarnate in the ghostly clothes of jazz in the goldhorn shadow of the band and blew the suffering of America’s naked mind for love into an eli eli lamma lamma sabacthani saxophone cry that shivered the cities down to the last radio
with the absolute heart of the poem of life butchered out of their own bodies good to eat a thousand years.


What sphinx of cement and aluminum bashed open their skulls and ate up their brains and imagination?
Moloch! Solitude! Filth! Ugliness! Ashcans and unobtainable dollars! Children screaming under the stairways! Boys sobbing in armies! Old men weeping in the parks!
Moloch! Moloch! Nightmare of Moloch! Moloch the loveless! Mental Moloch! Moloch the heavy judger of men!
Moloch the incomprehensible prison! Moloch the crossbone soulless jailhouse and Congress of sorrows! Moloch whose buildings are judgment! Moloch the vast stone of war! Moloch the stunned governments!
Moloch whose mind is pure machinery! Moloch whose blood is running money! Moloch whose fingers are ten armies! Moloch whose breast is a cannibal dynamo! Moloch whose ear is a smoking tomb!
Moloch whose eyes are a thousand blind windows! Moloch whose skyscrapers stand in the long streets like endless Jehovahs! Moloch whose factories dream and croak in the fog! Moloch whose smoke-stacks and antennae crown the cities!
Moloch whose love is endless oil and stone! Moloch whose soul is electricity and banks! Moloch whose poverty is the specter of genius! Moloch whose fate is a cloud of sexless hydrogen! Moloch whose name is the Mind!
Moloch in whom I sit lonely! Moloch in whom I dream Angels! Crazy in Moloch! Cocksucker in Moloch! Lacklove and manless in Moloch!
Moloch who entered my soul early! Moloch in whom I am a consciousness without a body! Moloch who frightened me out of my natural ecstasy! Moloch whom I abandon! Wake up in Moloch! Light streaming out of the sky!
Moloch! Moloch! Robot apartments! invisible suburbs! skeleton treasuries! blind capitals! demonic industries! spectral nations! invincible madhouses! granite cocks! monstrous bombs!
They broke their backs lifting Moloch to Heaven! Pavements, trees, radios, tons! lifting the city to Heaven which exists and is everywhere about us!
Visions! omens! hallucinations! miracles! ecstasies! gone down the American river!
Dreams! adorations! illuminations! religions! the whole boatload of sensitive bullshit!
Breakthroughs! over the river! flips and crucifixions! gone down the flood! Highs! Epiphanies! Despairs! Ten years’ animal screams and suicides! Minds! New loves! Mad generation! down on the rocks of Time!
Real holy laughter in the river! They saw it all! the wild eyes! the holy yells! They bade farewell! They jumped off the roof! to solitude! waving! carrying flowers! Down to the river! into the street!


Carl Solomon! I’m with you in Rockland
where you’re madder than I am
I’m with you in Rockland
where you must feel very strange
I’m with you in Rockland
where you imitate the shade of my mother
I’m with you in Rockland
where you’ve murdered your twelve secretaries
I’m with you in Rockland
where you laugh at this invisible humor
I’m with you in Rockland
where we are great writers on the same dreadful typewriter
I’m with you in Rockland
where your condition has become serious and is reported on the radio
I’m with you in Rockland
where the faculties of the skull no longer admit the worms of the senses
I'm with you in Rockland
where you drink the tea of the breasts of the spinsters of Utica
I’m with you in Rockland
where you pun on the bodies of your nurses the harpies of the Bronx
I’m with you in Rockland
where you scream in a straightjacket that you’re losing the game of the actual pingpong of the abyss
I’m with you in Rockland
where you bang on the catatonic piano the soul is innocent and immortal it should never die ungodly in an armed madhouse
I’m with you in Rockland
where fifty more shocks will never return your soul to its body again from its pilgrimage to a cross in the void
I’m with you in Rockland
where you accuse your doctors of insanity and plot the Hebrew socialist revolution against the fascist national Golgotha
I’m with you in Rockland
where you will split the heavens of Long Island and resurrect your living human Jesus from the superhuman tomb
I’m with you in Rockland
where there are twentyfive thousand mad comrades all together singing the final stanzas of the Internationale
I’m with you in Rockland
where we hug and kiss the United States under our bedsheets the United States that coughs all night and won’t let us sleep
I’m with you in Rockland
where we wake up electrified out of the coma by our own souls’ airplanes roaring over the roof they’ve come to drop angelic bombs the hospital illuminates itself imaginary walls collapse O skinny legions run outside O starry-spangled shock of mercy the eternal war is here O victory forget your underwear we’re free
I’m with you in Rockland
in my dreams you walk dripping from a sea-journey on the highway across America in tears to the door of my cottage in the Western night


For Carl Solomon

San Francisco, 1955—1956

четверг, августа 22, 2013

Мы не знаем, как умер Осип Э. Мандельштам.

Может, его удавили. Может, он умер сам.

Что приоткрылось сердцу, слуху, глазам, уму,
Весело или грустно было тогда ему?

Нам ничего не известно, где он и как он там.
Очень нам интересно. Боже, как страшно нам.

Виталий Пуханов

среда, августа 21, 2013

...Зачем вырастает растенье,

Когда наступил уже день воскресенья?

Дома на улиц блюде
Спят, словно голуби в простуде.

Один из них – мой дом.
За матовым стеклом
Собрались вещи на Вечерю
После Хозяина потери.

Хозяин ушел давно
И сироты-вещи у меня
Боятся руки огня.
Они созданы не для,
А просто так,
Как вечности знак.

Здесь я напивался.
Магнитофон шатался.
А когда отсыпался,
Вещи спали, возвратившись в мой фаллос.

Ворон музыки по комнате шатался
И клевал жемчужины
Рылеева и Бестужева.

Тела после вскрытия комнаты не обнаружено.

Василий Филиппов

вторник, августа 20, 2013

За то, что девочка Настасья

добро чужое стерегла,
босая бегала в ненастье
за водкою для старика,-

ей полагался бог красивый
в чертоге, солнцем залитом,
щеголеватый, справедливый,
в старинном платье золотом.

Но посреди хмельной икоты,
среди убожества всего
две почерневшие иконы
не походили на него.

За это вдруг расцвел цикорий,
порозовели жемчуга,
и раздалось, как хор церковный,
простое имя жениха.

Он разом вырос у забора,
поднес ей желтый медальон
и так вполне сошел за бога
в своем величье молодом.

И в сердце было свято-свято
от той гармошки гулевой,
от вин, от сладкогласья свата
и от рубашки голубой.

А он уже глядел обманно,
платочек газовый снимал
и у соседнего амбара
ей плечи слабые сминал...

А Настя волос причесала,
взяла платок за два конца,
а Настя пела, причитала,
держала руки у лица.

"Ах, что со мной ты понаделал,
какой беды понатворил!
Зачем ты в прошлый понедельник
мне белый розан подарил?

Ах, верба, верба, моя верба,
не вянь ты, верба, погоди!
Куда девалась моя вера -
остался крестик на груди".

А дождик солнышком сменялся,
и не случалось ничего,
и бог над девочкой смеялся,
и вовсе не было его.

Белла Ахмадулина

пятница, августа 16, 2013

прозрачен ноябрь – далеко-далеко.

легок сон, облаком выжидающий над лицом -
выглядывая в спокойном лице окно,
чтобы остаться и отразиться в нем.

день будет долгим, ты не запомнишь его,
как не запоминают того, что хорошо.
дерево, повернувшееся спиной,
провожает тех, кто ушел.

вечером женщина нальет вина,
хлеба и сыра отрежет, сядет с тобой,
ляжет с тобой, не зная, что такое вина,
и вздохнет глубоко.

и заснет, пальцами едва шевеля,
будто прядя времени шерстяную нить,
ни черную и ни белую, как земля,
и шепча во сне: «посвети».

Екатерина Симонова

воскресенье, августа 11, 2013

If sadness

is akin to patience,

we’re back!

Pattern recognition
was our first response

to loneliness.

Here and there were like
one place.

But we need to triangulate,
find someone to show.


There’s a jolt, quasi-electric,
when one of our myths
reverts to abstraction.

Now we all know
every name's Eurydice,
briefly returned
from blankness

and the way back
won’t bear scrutiny.

High voices
over rapid-pulsing synthesizers
intone, “without you”—

which is soothing.

We prefer meta-significance:

the way the clouds exchange
white scraps
in glory.

No more wishes.

No more bungalows
behind car-washes
painted the color of
swimming pools

"Upper World"

суббота, августа 10, 2013

In English

we place a noun
meaning fixed purpose
before our verbs
to create the future

Here, in the private life
my team invents,
I’m in a floodlit kitchen
like the set
of an old-time ad
for Tide

and I am chopping

Isn’t this the past
Should I feel nostalgic?

This corn is highly

and I’m wearing
a pink slip.


пятница, августа 09, 2013

God and Mother

went the same way.

* * *

What's a person to us
but a contortion
of pressure ridges
long after she is gone?

* * *

A thin old man in blue jeans,
back arched, grimaces
at the freezer compartment.

* * *

Lying in the tub,
I'm telling them—

the missing persons—

that a discrepancy
is a pea

and I am a Princess.

"Missing Persons"

среда, августа 07, 2013

осенью раскладывали по отдельности

письма, письма, страховой полис,
и играли то, что нашлось в холодильнике —
битлз, криденс и роллинг стоунз,
а зимою надо бы на кухне за полночь
письма перечитывать, пить вино с ней,
задавать вопросы: «что такое запонки?» —
«это для манжет, но их уже не носят».

говорят, что ходит меж пространством и временем
медленный трамвай на четверо суток.
в нём простая искра добывается трением
чтобы разогнать подступающий сумрак.
в нём ещё играет чуть слышное радио
из смешного ящика с надписью «ригонда».
в нём ещё чайковский ездил к вивальди —
так и появились времена года.

Геннадий Каневский

вторник, августа 06, 2013

Мы познакомились зимой

Январь на окнах рос
И дым держался столбовой
Из снежных папирос

Потом нагрянула весна
По клавишам стучать
И вглубь заброшена блесна
Велела мне молчать

А после лето приютил
Шиповник белокож
Уже герой стихов картин
Уже не шип а нож

Теперь в иные рубежи
Они наверно есть
Летят веселые стрижи
Под злую листоверть

И ты что тот стрижонок прав
Прочь от зимы летя
И сердце прячется в рукав
И плачет как дитя

Елена Сунцова

понедельник, августа 05, 2013

сочинил бы что-нибудь но увы

и слова мертвы и звуки мертвы
так письменник кокетничает, хитрюга,
впрочем, тут же в руки берет бутыль
открывает кильку в томате иль
режет козий сыр, а его подруга

(совершенно новая) говорит,
что всегда ценила стихи навзрыд,
скажем, мужа Лары Живаго (Отто
Ларинголога), о тщете труда
и любови. Знаете, господа
звездный страх предутреннего полета

над цветущим киевом – спуск, подъем,
керосинки чиним, старье берем,
в переходах подземных сладко
и прохладно но разве ты видишь их?
ты высоко среди живых, негустых
облаков с серебряною подкладкой

а бутыль из беспошлинного ларька
в ней вода горька и печаль крепка -
гаснет свет – подсолнечный, тонкорунный –
об одной струне в молодой ночи,
где медсестры стонут, и спят врачи,
по притонам шляется тень Гаруна

аль-Рашида боже нехорошо
отбирать подаренное (еще
неразвернутое) нечестно даже
этот сыр и хлеб и любовь взаймы
лишь бы их хватило до дна зимы
до петушьего крика до третьей стражи

Бахыт Кенжеев

воскресенье, августа 04, 2013

Два мальчика, два тихих обормотика,

ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
на досточке
а песенки у них уже кончаются.
Что завтра? Понедельник или пятница?
Им кажется, что долго детство тянется.
Поднимется один,
другой опустится.
К плечу прибилась бабочка-
Качаются весь день с утра и до ночи.
Ни горя,
ни любви,
ни мелкой сволочи.
Всё в будущем,
за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я - один из мальчиков.

А. Битову


суббота, августа 03, 2013

почва тверда. караулы крепки.

тихие песни поют у реки.
прячут костры за обрывом.

тот, кто неправильно крестится - враг.
тот, кто отдаст всё именье за так -
тот умирает счастливым.

в лёгких вода, золотая орда,
в окнах - дешёвая бычья слюда.
что там шуршит за стеною,

лучше не спрашивать даже родню:
клоковы-братья пытали одну -
и подавились слюною.

жуть, говоришь? - но осталась одна
радость: живёшь возле самого дна,
будто в стеклянном стакане,

и над собой сквозь придонную взвесь
знай наблюдаешь вращенье небес,
звёздных имён выкликанье.

или, с рогатиной наперевес,
в дальний уходишь таинственный лес,
там где, силён и нахрапист,

выйдя из древних домысленных вод,
зверь по тропинке косматый идёт,
четырёхстопный анапест.

Геннадий Каневский

наталье бельченко

пятница, августа 02, 2013

Когда я познакомился с Бахытом,

он растекался в лужу на глазах, питался мухами, страдал рахитом. Он был еврей скорее, чем казах. А я имел надменные повадки, в СП с секретарями был на ты и на спор с пацанами у палатки перегрызал дюймовые болты. Инстинкт подсказывал с Бахытом выпить, я вышел в настроении незлом. Ребята предлагали пыль повыбить и завязать дохлятину узлом. Но я прозрел незаурядный дар в нем и настоял на способе ином. Я порешил всерьез заняться парнем. Сводил к девчатам, угостил вином. В его минуты тягостных сомнений, врачуя друга от лихих скорбей, я обещал ему: «Ты будешь гений — почти как я. Ну, или чуть слабей».
Студент в меня поверил мертвой хваткой, окреп — не я ли видел, как с утра перегрызал он тайно за палаткой пусть не болты, но спички — на ура. Питомец мой (с ним сразу стал на ты я) носил бутылку, пачку сигарет, и азиатские черты Батыя с годами приобрел его портрет. Такого преисполнился задора, порой такие дозы белым днем глотал, что мимо каждого забора не мог пройти не начертав на нем — не строчку, но подобие союза или предлога, память о былом. Ему без лифчика являлась муза. Я лишь давался диву за углом. Он доказал, что праздно мух не ловит, он посрамил совписовских мудил, в глухой овраг закинул могендовид и свой рахит талантом победил. Ему безропотно дает любая за творческие муки и труды. И памятник ему в лице Абая собой украсил Чистые Пруды.
Что до меня, то разве речь об этом? Мы с царственным казахом полюса. Он вырос первой гильдии поэтом, а я при нем остался вроде пса. То в сумерках скулю, то понемножку старею. И решив, что я готов, он с серной кислотой подаст мне плошку и на закуску блюдечко болтов.

"В связи с днем рождения великого казаха позволю себе вывесить краткий мемуар, который я не так давно приурочил к его 60-летию."
Алексей Цветков -
Бахыту Кенжееву

четверг, августа 01, 2013

... как кошка, которая никогда не заблудится

в доме, хотя и не может его себе представить.

Что такое привязанность и т.д. -
я не совсем уверен, - про это решать Тебе...

Но, Господи, в доме Твоем я мечу
с в о ю территорию, надеясь на нашу встречу,

чтобы однажды - перешагнув порог -
Ты увидел, что я этот дом сберег.

Сколько угодно сравнивай мех мой с плюшем,
но в настоящем времени - как и в лучшем -

меня, пожалуйста, не считай
игрушкой! Оставь же глазам - Китай,

а телу - свободу- ходить, где хочу. Однако
сделай так, чтоб вернуться в свою итаку

мог всегда я! Построй мне из прочных стен
теплый угол, Господи! Я - взамен -

Ты получишь мой голос, что ляжет пухом
между мной и Твоим неизбежным ухом.

И про ласку - кстати! - не позабудь!..
Остальное - добудется (... как-нибудь...).

Дай мне ласку, Господи, и как сдачу
с этой ласки я когти п о г л у б ж е спрячу.

Илья Кутик

19 декабря 1998