* * *


Смерть – это мама.
Алексей Сальников  

Что-то болит и тянет в районе кредитной карты.
Боль отдаёт под рёбра, взгляд застилает.
"Так не бывает, – думаешь – так не бывает,
ещё два дня до зарплаты".

Думаешь: жизнь – это мама-пенсионерка,
ждёт со службы сына своего клерка,
жарит котлеты.
Котлеты стынут. Жизнь повторяет: "Ну где ты, где ты,
макароны слипаются, зачем я варила ужин?"
Ты только ей и нужен.

Жизнь – это типа Бородинская панорама,
где смешались все, кто прокляты и забыты.
Вот человек разглядывает своё копыто,
и вот как бы мама

наконец рожает тебя обратно.
Перед глазами проплывают радужные такие пятна.
Воздуха не хватает.
"Так не бывает", –
кто-то тобой произносит и умирает.

Жизнь теперь – элементарно скорая помощь,
летит сквозь пробки, разбрызгивая сирену.
"Лечить так лечить", – считают врачи, так проще,
пробегают сквозь стены,
как Рон Уизли и Гермиона Грейнджер.

Врач говорит сестре: "Я, блядь, тебе не техасский рейнджер.
Остановилась на хуй его кредитная карта.
А сегодня, – продолжает, – Восьмое марта.
Давай не будем портить праздник его банку и кредиторам".
Врач разрешает шофёру заняться пока мотором,
достаёт стимулятор кредитки, растворы, жгут,
думает: "Медсестра сегодня пиздатая",
работает, как в кино, потом говорит: "Девятое.
Время смерти ноль ноль ноль две. Зер гут".

Василий Чепелев
2010

Прощальний дар осіннього тепла

тремтливу нам мелодію залишить,
І ноти в звивках листя хтось напише
Для дощика - сумного скрипаля...

Кем растает снежок и с каких щёк

утечёт бахрома ледяных чёлок,
и жива ли прощённая ещё,
той зимой воплощённая ещё?

Только ножницы полые щёлк, щёлк
отрезают тяжёлый густой шёлк,
и зимует вода на железе вновь,
и идёт с языка, замерзая, кровь.

Лена Сунцова
2010

мученик лета

с ветки на ветку переходя
окунается в дурноту
веки скрежещут, сердце ворочается во рту
Господи
думает он, понимая сколько над ним земли
щебня и кирпича, поржавевших труб
Господи
ловит ли здесь твоя сеть?
вот, расточаюсь на горячем твоём ветру
вот, никак не выговорю "внемли"
вот приходит поезд — и надо сесть
закрывает глаза — темно, откроет — темно в окне
тьма бежит, набегает, разбегается всё быстрее
и редеет, пропуская то, что за ней
за ней
свет зелёный и золотой, он совсем не греет
пахнет словно бы табаком душистым и теми ещё, другими
как их, белые, называются как-то просто
и является среди света
Эля Савельева
в девяностом
укушенная осой
кто же знал, что у девочки аллергия?
Эля Савельева
лепокрылая, словно павлиний глаз
пурпур, лазурь и червлень её цвета
стоит в раю посреди вагона метро
неколебимым сиянием повита
дует на пальцы, будто бы обожглась
тянет руку, прикасается за третьим ребром
и становится радостью его усталая кровь
напротив женщина спит, сосед втыкает в свою читалку
Эля, я умер?
улыбается:
— Размечтался.
он замечает, что нос у Эли облуплен
что пальцы от вишнёвого сока фиолетовые
говорит, наверное, это глупо
но у нас тут такое творится нынешним летом
ты ведь знаешь —
может, это и есть конец света?
Эля слушает
качает солнечной головой
— Ты всё ждёшь трубы и команды строем на выход
свет кончается по-другому
каждый живой
понемногу его теряет
вы не видите, вы привыкли
например,
на лотке попадаются сливы и
вспоминаешь варенье у бабушки
сад, который продали, как её не стало
или смотришь на фотографию
какие там все дураки счастливые
не разлей вода
а теперь друг друга видите только на аватарах
или вдруг понимаешь: если бы я тогда —
поезд качается
он видит серые провода
кафель, платформу
думает: кажется, надышался
вытирает слёзы и вспоминает:
цветы называются "резеда"
поднимается
на маршрутку толпа
машину ловить верней
он делает шаг с тротуара
кажется, мир кончается на той стороне
кажется, той стороны и нету на самом деле
прямо здесь и сейчас кончается свет
всё, как ты говорила, Эля
и тогда он достаёт телефон
он звонит сестре
с которой последний раз виделся в январе
у мамы на дне рожденья
и говорит ей: Ленка, привет, как ты, жива?
помаленьку, отвечает Ленка, сам-то живой?
да ничего, прорвёмся, глаза дерёт — а так ничего
слушай, говорит он, помнишь, на той квартире
была соседка, с четвёртого, тётя Валя?
у неё ещё пёс был, лупоглазый такой, противный
лаял на всех
целый день вспоминаю —
как его звали?

Екатерина Ракитина
2010

Купите лук, зеленый лук,

Петрушку и морковку!
Купите нашу девочку,
Шалунью и плутовку!
Не нужен нам зеленый лук,
Петрушка и морковка,
Нужна нам только девочка,
Шалунья и плутовка.

У черного моря, в одной разоренной стране,

1.

где пахнет платан шелушащийся пылью нездешней,
где схимник ночной, пришепетывая во сне,
нашаривает грешное блюдце с хвостатой черешней,
у черного моря булыжник, друг крови в висках,
обкатан волнами, и галька щекочет подошвы –
я пью и печалюсь, и думаю: Господи, как
легко поскользнуться на собственном прошлом.

Пусть с моря доносится выспренний шелест ветрил.
Не алых, холщовых. Не выйдет бежать, да и поздно.
Давно я уже задыхался, давно говорил,
Дыша ацетоном под дырчатой пленкою звездной,
Что мощью отлива безумная муза сыта,
Что плакальщицами испокон работают черные ивы,
Когда молодая надежда тебе отворяет уста:
Скажи мне, Медея, ведь это неправда? Они еще живы?

2.

Старинным царством звуков «дж» и «мц»
бредет турист с блаженством на лице.
то самогоном тешится крестьянским
из виноградной шкурки, то вино
из горла пьет, хотя ему оно
не в кайф - по итальянским ли, испанским

понятиям, букет чрезмерно прост.
Зато лаваш! Зато прощанье звезд
с Творцом по православному обряду,
когда наш новый Тютчев в дольний мир
спускается, покинув шумный пир,
чтоб помолиться городу и саду.

Гостиница. Ipod или Ipad?
Гимн не допет, не допит горний свет,
стареет на тарелке сыр, обветрясь,
и ласково седому дураку
диктует муза легкую строку
на статую играющего в тетрис.

А резкое наречие свистит
и завивается, под ветром шелестит
древесной стружкою. Вначале было слово,
потом – слова, потом – соцветья строф.
И город вздрагивает, будто слышит рев
бомбардировщика, разбойника ночного.

3.

Жизнь в Колхиде была б легка, когда бы не испаренья
малярийных зыбей, не разруха, не воровство
сильных мира сего. Жизнь в Колхиде – праздник слуха и зренья,
как, впрочем, и осязанья. Полагаю, что ничего
страшного. Буду и я помирать, не подавая виду
по причине гордости, буду и я обнимать
деву не первой молодости. Позолоченное руно в Колхиду
везут из соседней Турции. То-то славно дышать,

осознавать, смеясь, что дубленой овечьей кожей
не прикрыть обнаженных чресел, перезрелым инжиром не
утолить голода. Я признаюсь тебе: похоже,
что мы все-таки, к несчастью, смертны. А как же звезды? Оне,
объясню, как неудавшийся химик, не более чем костры из
водорода и гелия, годного лишь в качестве начинки для
глянцевых шариков с Микки-Маусом. Зрелость, лживость,
лень и детский восторг – чему только не учила наша земля,

как дорожили мы смолоду нетленным именем-отчеством,
но перед урочным уходом в нептунову тьму -
все ясней и печальнее на неухоженном, на болотистом
побережье, унаследованном у тех мореплавателей, кому
не удалось, у кого, как ни огорчительно, не выгорело.
Безрукий нищий на пляже обходит курортников. Визг
русской попсы из нехитрого бара. Князю – игорево,
а что же нам? Неужели неправедный суд, вдовий иск?

Бахыт Кенжеев
"Колхида"
2010

[Звиаду, Инне, Шоте]

В центре блюда - выдолбленный ананас с окошечками и свечечкою внутри.

Янтарные ломтики разложены по краю, по кругу.
Скатерка бела, накрахмалена. Что ни говори,
а жизнь продолжается. Двое сидят лицом друг к другу.

Коньяк подают в заварочном чайничке, пьют из чашек - военный сухой закон.
Кабак безуспешно прикидывается подобьем боярской палаты.
Свеча изнутри ананаса светит, как у икон.
Но наши лица - не очень-то лики, не очень-то святы.

В относительно свежей газете - устаревшие вести с фронтов.
Из под козырьков глядят мертвые офицеры.
Дежурные оптимисты играют шутов.
Нужно иметь чувство меры даже в деле надежды и веры.

Ян прихлебывает коньяк и думает: а ведь мой собеседник, он
хорошо бы смотрелся при погонах, в офицерской шинели,
да и я не хуже, но мы сидим без мундиров и без погон,
и умрем, похоже в изгнании, в старости и в своей постели.

Государь отправился в Ставку. Там-то, видать, господа
депутаты к стенке припрут его и выдавят отреченье.
Россия умрет республикой, как положено, без стыда
и страха. Ян крошит между пальцев печенье.

Время ускорило бег. Вот, прошла неделя после убогого Рождества,
Вот и Новый, семнадцатый. Еще пять ден - и Крещенье.
Будут солдатики в прорубь нырять за крестом - из озорства.
Каждый найдет свой крест - в его последнем значеньи.

Ян представляет себя черноглазым мышонком, пробравшимся в ананас,
встает на задние лапки, бегает вокруг свечки.

Бога нет, потому и прощает. А история не помилует нас.
Целит прямо в сердце России. И ружье не дает осечки.

Борис Херсонский
"Иван Бунин, Новолетие 1917го. "

Заведи мне ладони за плечи,

обойми,
только губы дыхнут об мои,
только море за спинами плещет.

Наши спины, как лунные раковины,
что замкнулись за нами сейчас.
Мы заслушаемся, прислонясь.
Мы - как формула жизни двоякая.

На ветру мировых клоунад
заслоняем своими плечами
возникающее меж нами -
как ладонями пламя хранят.

Если правда, душа в каждой клеточке,
свои форточки отвори.
В моих порах стрижами заплещутся
души пойманные твои!

Все становится тайное явным.
Неужели под свистопад,
разомкнувши объятья, завянем -
как раковины не гудят?

А пока нажимай, заваруха,
на скорлупы упругие спин!
Это нас погружает друг в друга.

Спим.

Андрей Вознесенский
"Замерли"
1965

Срезают лазером сосули,

В лицо впиваются снежины.
До остановы добегу ли,
В снегу не утопив ботины?

А дома ждёт меня тарела,
Тарела гречи с белой булой;
В ногах – резиновая грела,
И тапы мягкие под стулом.

В железной бане – две селёды,
Торчат оттуда ложа с вилой.
Есть рюма и бутыла с водой,
Она обед мой завершила.

Я в кружу положу завары,
Раскрою «Кобзаря» Шевчены –
Поэта уровня Петрары
И Валентины Матвиены.

Павел А. Шапчиц
2010

если в ножички, то никогда не воткнётся в землю, как надо - ребром,

и они отрезают от твоего солнца - травяного, зелёного не остаётся, и идёшь двором, как еврейский моцарт, шевеля золотым пером.
если шмара, то - та, из третьей квартиры, в красной футболке с че, в мае первой купалась в ручье, на стекле рисовала пальцем картины, из петровской стреляла горохом мортиры и ходила с крысой ручной на плече.
в некий день недели, собравшись с духом, подойдёшь, как течёт вода, как по западным городам мужики глядят в смотровую прорезь, "как зовут?" - прохрипишь, и в ответ: "долорес. долорес о'риордан".
я приду к тебе вечером, дочь эмигранта - будет лёгкая болтовня. я ни с кем ещё, так что не ради разврата. я один, так что будь мне заместо брата - до утра приюти меня.

Геннадий Каневский
"долорес (из сериала)"

[нате сучковой]
2010

У мамы была брошь/

1
странная вещь/ похожая на небольшой витраж. Мне было шесть, мы с мамой пошли на пляж. Лето сияло хорошее; всё засвечено и заброшено; цвели иван-чаем обочины; сверкали разбитые стёкла полуразрушенных бань; пахла крапива, полынь, блеяли козы, каждую ночь тихо ворчали грозы, освежая немеркнущий воздух синий, сухие яблони покосились, развалился шиповник в тяжёлых прозрачных розах.

Мы купались, читали и были счастливы целых полдня, пока не погасло на той стороне небес, пока не замер чёрно-зелёный лес; птицы затихли, и стало жарче, и стало видно, что в небе есть этажи, что ветер над озером башни строит на большой высоте, и мама сказала: домой побежим.

Мама надела платье и поняла: броши нет. Глянула в небо и говорит: пойдём/ назад/ и будем смотреть след в след/ и ты, конечно, её найдёшь; мы точно её найдём.

Медленно шли по песку и смотрели вниз, полем шли и смотрели вниз, покосами шли и смотрели вниз, мимо кукушек и скошенных васильков, заброшенных бань, белых коз, мы свернули в лес, шли и в безветрии грозном спокойно смотрели вниз, а сверху на нас.

Кончился лес, началась бетонка; шли по горячим плитам, пристально глядя вниз; дунул ветер и стало холодно; небо над нами нависло. Я почувствовал – как? – и нагнулся вдруг; и в щели, меж плит, где трава, я увидел брошь, голубой и прозрачный круг. Я же знала, глаз у тебя алмаз! хорошо, что близко дом! я же знала, что ты найдёшь/ говорила, что мы найдём/ – тут прорвался гром, потемнело враз, мы бежали остаток пути. Мне и в голову не пришло, что мы могли бы её не найти

среди кузнечиков, трав, безветрия и песка, лучей и ручьёв, среди всего, что составляет мир, всего, что оставляет нас


2

вот и шёл я, в уме рассматривая эту брошь
вспоминая, мысленно держа её перед собой
глядя на всё как бы сквозь её круг голубой
она была центром, собирающим все лучи,
но при этом была прозрачна и не видна

я шёл без варежек, а зима
поджигала пальцы, я мысленно брошь положил в карман
а в кармане прореха, и в эту брешь между строк
провалилась брошь и упала в снег
в сыпучий снег со следами ног

я почувствовал сразу, что броши нет
потому что на меня навалилась тоска
но я точно помню, как выглядит эта вещь
и я сразу же начал её искать
я же чувствую – она здесь, я думал о ней как раз
надо только настроить как можно пристальней взгляд
и назад, и назад след в след

и найдёшь даже то, чего больше нет

у «Окея» рос ледяной сугроб
высотой до пятого этажа,
и сугроб у каждого гаража,
и на каждом углу ледяной сугроб
а в небе подобие витража
остроконечна была зима
белою свечкой палила нас

а потом весна под окно пришла
а я всё искал, не смыкая глаз
отзовись же, ты точно здесь
я надел резиновые сапоги
и по лужам солнечным, где круги,
я бурлил, как будто мне шесть

и я руки в лужу опустил, как в борщ,
проливал, цедил, проницал насквозь,
лужу приподнял, под неё заглянул
но не встретил броши, и ветер меня задул
и меня охватила дрожь

неужели ты её не найдёшь
ведь нашёл же тогда, в тот раз

среди дворов и высохших пустырей
дыма, пыли и солнечных пузырей
среди всего, что составляет мир
всего, что оставляет нас

Ксения Букша
"Брошь"
2010

Пятерни каштанов

и ещё не распустившиеся свечи
заново покрашенные скамейки
тёмная прошлогодняя хвоя
осыпавшиеся с клёнов цветки
фунтики ландышей
шарики их верхних бутонов
фруктовое мороженое в руке кадета
его камуфляжная куртка
патина тополиной пыльцы по краям луж
футбольное поле, сменившее каток
земляничные листья
лапки туи
павлиний муранский перелив дарёного кузиной кольца
стебли тюльпанов
молодое кружево лип
босоножки идущей впереди девушки
грозди сирени, которые не сегодня-завтра станут разноцветными
стеклянный винт фонтана
экзотический пестролист, высаженный осторожно у домика сторожа
новые иголки лиственниц
глянцевые тополиные листья
резные рябиновые
клеёнчатый павильон тира
опушённые ветки карагачей
велосипед
каскады берёз
каркасы будущих пионовых кустов
дикий виноград
бутылка газировки в руке утомлённого клерка, бредущего с работы
майоликовые растения на доме Рейнеке
стойкие голландские хризантемы за стеклом цветочного магазина
сытая герань на окне
путаница шиповника
21-ая Волга, в моторе которой опять копается клуб по интересам, сезон открыт
сумрачный белый тополь
прозрачная крона вяза
глаза кота-бандита, сидящего на крыльце
валы черёмухи за забором
старая штукатурка цокольного этажа —

и, сорок один, моя собственная, густой зелёный кобальт, длинная юбка, в которой путь до дома вдруг да делается лёгким танцем.

Екатерина Ракитина aka quod_sciam
"forty shades of green"
2010

Ходили по кругу в одном строю. Бил барабан.

Горн издавал такие звуки – хоть стой, хоть падай.
На заводе досрочно сдан новый прокатный стан.
Замироточил Спаситель над зажженной лампадой.

Под куполом хлопают крыльями ангелы. Кончен бал.
Завод, как вкопанный, превратился в окаменелость.
В землю впиталась баланда, которую ты хлебал.
Надежда – мой компас земной. Удача – награда за смелость.

Бараки, палатки, общаги, примус и керогаз,
Фанерные полки, кровати с панцирной сеткой.
Переходящий, как знамя, стеганый ватный матрас.
На подоконнике банка с цветущей вишневой веткой.

Странная вещь – иллюзии. Сколько ни строй –
рушатся, придавив бесплотной тяжестью поколенье.
Поездка на дачу. Первомайский вечер сырой.
Сутулясь, сижу, в огонь подбрасывая поленья.

Борис Херсонский
2010

В тот дивный год со мной водилась блядь.

Мне нравилась ее седая прядь –
Чуть наискось отхваченная челка.
Всё вкруг меня она вилась, как пчелка,
И замирала только на глоток:
Как распустится каменный цветок.
Но никогда она не обнажала
За голенищем скроенного жала!
Пушистым рыльцем слизывала мед,
Про злую участь зная наперед.
Порвалась леска, сорвались грузила –
Последний миг, как крюк, она вонзила
В мой бедный челн, сработанный Творцом,
Чтоб, как и он, я жизнь доплыл отцом.
И с той поры я не могу очнуться,
Открыть глаза, подняться, оглянуться
На жизнь свою и вспомнить: кто я есть.
И где она теперь? Бог весть.

Виталий Пуханов
2001

Здесь пробки на дорогах. Если ты

еще способна оставлять следы,
дойди до Климентовского пешком,
там черным обрамленные снежком,
две тени обнимаются упрямо,
и скованы желанием одним,
и рваный парашютный купол храма
раздут над ними воздухом ночным.
Там нас никто не знает все равно,
и мы целуемся без страха,
и встав на лапы задние, в окно,
на нас глядит огромная собака.
У мусорки сидит, зажмурясь, кот,
над ним вороны машут кулаками,
и Пятницкая улица плывет
и прыгает под нашими ногами.
Нам никогда не будет тридцати,
мы неподвластны старости и смерти.
Двадцатый на исходе. Леди Ди
въезжает в свой тоннель на аль Файеде.

Дмитрий Мельников
2000e

"чи-

чи-
бабин,
во-
о-
бще-то,
бух-
бух-
галтер.

сти-
сти-
хи для
не-
не-
го, бля -
хо-
хо-
хобби."

Геннадий Каневский
"заикаясь"
(искаженная цитата из Олега Горшкова)
2010

глашенька, глаша,

носочки, пальчики -
большое
счастье-то какое.
дочка, дочурка наша.
состояние
покоя.

- Вы будете смеяться, но Циля тоже, того, умерла.

- Как Фаня и Двойра? - Боюсь, еще окончательней, чем они.
Кровь из горла лилась, что твой портвейн - с горла.
Успел ей сказать - если ТАМ есть телефон, позвони,

расскажи как оно, встретилась ли со своими сестрицами,
кем они стали - на чердаке куницами, или на небе птицами?

Да, понимаю, что вы подумали: хорош, нашелся еврей,
повадился женихаться в нашу семью!
За два года сгубил старших трех дочерей,
даст Бог, управится с оставшимися семью.

Сидит за столом в кипе, в лапсердаке и с завитушками-
пейсами над приросшими красными мышиными ушками.

Говорит о том, что опять срочно необходима жена,
потому как мицва - продолжить род, ничего, что синяя борода.
Безутешные тесть и теща - постоянная величина,
а жена - переменная величина, это, конечно, да.

Говорит об искусстве, о нашем Шагале, или об ихнем Брейгеле,
да поглядывает на рыженькую в крапинках Фейгеле.

Борис Херсонский
"Одесский анекдот"
2010

пиво ходит в шубе

вино в зипуне
брага в шебуре
прощелыга вода
и нага и боса
она без пояса
кто напьётся воды
не боится беды
никакой кормолы
и ни дьяволшены

из сборника Кирши Данилова
1740s

Мы связаны, Агнешка, давно одной судьбою

В прощанье и в прощенье, и в смехе и в слезах:
Когда трубач над Краковом возносится с трубою -
Хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах.

Потертые костюмы сидят на нас прилично,
И плачут наши сестры, как Ярославны, вслед,
Когда под крик гармоник уходим мы привычно
Сражаться за свободу в свои семнадцать лет.

Прошу у вас прощенья за раннее прощанье,
За долгое молчанье, за поздние слова...
Нам время подарило пустые обещанья,
От них у нас, Агнешка, кружится голова.

Над Краковом убитый трубач трубит бессменно,
Любовь его безмерна, сигнал тревоги чист.
Мы - школьники, Агнешка, и скоро перемена,
И чья-то радиола наигрывает твист.

Булат Окуджава
"Прощание с Польшей"
1966