Восточный конец Империи погружается в ночь. Цикады

умолкают в траве газонов. Классические цитаты
на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно
чернеет, словно бутылка, забытая на столе.
Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре,
звякают клавиши Рэя Чарльза.

Выползая из недр океана, краб на пустынном пляже
зарывается в мокрый песок с кольцами мыльной пряжи,
дабы остынуть, и засыпает. Часы на кирпичной башне
лязгают ножницами. Пот катится по лицу.
Фонари в конце улицы, точно пуговицы у
расстегнутой на груди рубашки.

Духота. Светофор мигает, глаз превращая в средство
передвиженья по комнате к тумбочке с виски. Сердце
замирает на время, но все-таки бьется: кровь,
поблуждав по артериям, возвращается к перекрестку.
Тело похоже на свернутую в рулон трехверстку,
и на севере поднимают бровь.

Странно думать, что выжил, но это случилось. Пыль
покрывает квадратные вещи. Проезжающий автомобиль
продлевает пространство за угол, мстя Эвклиду.
Темнота извиняет отсутствие лиц, голосов и проч.,
превращая их не столько в бежавших прочь,
как в пропавших из виду.

Духота. Сильный шорох набрякших листьев, от
какового еще сильней выступает пот.
То, что кажется точкой во тьме, может быть лишь одним -- звездою.
Птица, утратившая гнездо, яйцо
на пустой баскетбольной площадке кладет в кольцо.
Пахнет мятой и резедою.

II

Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон -- хоть живот крести;
с точки зренья ворон, с пяти.

Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду. И вот, с соленым
вкусом этой воды во рту,
я пересек черту

и поплыл сквозь баранину туч. Внизу
извивались реки, пылили дороги, желтели риги.
Супротив друг друга стояли, топча росу,
точно длинные строчки еще не закрытой книги,
армии, занятые игрой,
и чернели икрой

города. А после сгустился мрак.
Все погасло. Гудела турбина, и ныло темя.
И пространство пятилось, точно рак,
пропуская время вперед. И время
шло на запад, точно к себе домой,
выпачкав платье тьмой.

Я заснул. Когда я открыл глаза,
север был там, где у пчелки жало.
Я увидел новые небеса
и такую же землю. Она лежала,
как это делает отродясь
плоская вещь: пылясь.

III

Одиночество учит сути вещей, ибо суть их тоже
одиночество. Кожа спины благодарна коже
спинки кресла за чувство прохлады. Вдали рука на
подлокотнике деревенеет. Дубовый лоск
покрывает костяшки суставов. Мозг
бьется, как льдинка о край стакана.

Духота. На ступеньках закрытой биллиардной некто
вырывает из мрака свое лицо пожилого негра,
чиркая спичкой. Белозубая колоннада
Окружного Суда, выходящая на бульвар,
в ожидании вспышки случайных фар
утопает в пышной листве. И надо

всем пылают во тьме, как на празднике Валтасара,
письмена "Кока-колы". В заросшем саду курзала
тихо журчит фонтан. Изредка вялый бриз,
не сумевши извлечь из прутьев простой рулады,
шебуршит газетой в литье ограды,
сооруженной, бесспорно, из

спинок старых кроватей. Духота. Опирающийся на ружье,
Неизвестный Союзный Солдат делается еще
более неизвестным. Траулер трется ржавой
переносицей о бетонный причал. Жужжа,
вентилятор хватает горячий воздух США
металлической жаброй.

Как число в уме, на песке оставляя след,
океан громоздится во тьме, миллионы лет
мертвой зыбью баюкая щепку. И если резко
шагнуть с дебаркадера вбок, вовне,
будешь долго падать, руки по швам; но не
воспоследует всплеска.


IV

Перемена империи связана с гулом слов,
с выделеньем слюны в результате речи,
с лобачевской суммой чужих углов,
с возрастанием исподволь шансов встречи
параллельных линий (обычной на
полюсе). И она,

перемена, связана с колкой дров,
с превращеньем мятой сырой изнанки
жизни в сухой платяной покров
(в стужу -- из твида, в жару -- из нанки),
с затвердевающим под орех
мозгом. Вообще из всех

внутренностей только одни глаза
сохраняют свою студенистость. Ибо
перемена империи связана с взглядом за
море (затем, что внутри нас рыба
дремлет); с фактом, что ваш пробор,
как при взгляде в упор

в зеркало, влево сместился... С больной десной
и с изжогой, вызванной новой пищей.
С сильной матовой белизной
в мыслях -- суть отраженьем писчей
гладкой бумаги. И здесь перо
рвется поведать про

сходство. Ибо у вас в руках
то же перо, что и прежде. В рощах
те же растения. В облаках
тот же гудящий бомбардировщик,
летящий неведомо что бомбить.
И сильно хочется пить.

V

В городках Новой Англии, точно вышедших из прибоя,
вдоль всего побережья, поблескивая рябою
чешуей черепицы и дранки, уснувшими косяками
стоят в темноте дома, угодивши в сеть
континента, который открыли сельдь
и треска. Ни треска, ни

сельдь, однако же, тут не сподобились гордых статуй,
невзирая на то, что было бы проще с датой.
Что касается местного флага, то он украшен
тоже не ими и в темноте похож,
как сказал бы Салливен, на чертеж
в тучи задранных башен.

Духота. Человек на веранде с обмотанным полотенцем
горлом. Ночной мотылек всем незавидным тельцем,
ударяясь в железную сетку, отскакивает, точно пуля,
посланная природой из невидимого куста
в самое себя, чтоб выбить одно из ста
в середине июля.

Потому что часы продолжают идти непрерывно, боль
затухает с годами. Если время играет роль
панацеи, то в силу того, что не терпит спешки,
ставши формой бессоницы: пробираясь пешком и вплавь,
в полушарьи орла сны содержат дурную явь
полушария решки.

Духота. Неподвижность огромных растений, далекий лай.
Голова, покачнувшись, удерживает на край
памяти сползшие номера телефонов, лица.
В настоящих трагедиях, где занавес -- часть плаща,
умирает не гордый герой, но, по швам треща
от износу, кулиса.

VI

Потому что поздно сказать "прощай"
и услышать что-либо в ответ, помимо
эха, звучащего как "на чай"
времени и пространству, мнимо
величавым и возводящим в куб
все, что сорвется с губ,

я пишу эти строки, стремясь рукой,
их выводящей почти вслепую,
на секунду опередить "на кой?",
с оных готовое губ в любую
минуту слететь и поплыть сквозь ночь,
увеличиваясь и проч.

Я пишу из Империи, чьи края
опускаются в воду. Снявши пробу с
двух океанов и континентов, я
чувствую то же почти, что глобус.
То есть дальше некуда. Дальше -- ряд
звезд. И они горят.

Лучше взглянуть в телескоп туда,
где присохла к изнанке листа улитка.
Говоря "бесконечность", в виду всегда
я имел искусство деленья литра
без остатка на' три при свете звезд,
а не избыток верст.

Ночь. В парвеноне хрипит "ку-ку".
Легионы стоят, прислонясь к когортам,
форумы -- к циркам. Луна вверху,
как пропавший мяч над безлюдным кортом.
Голый паркет -- как мечта ферзя.
Без мебели жить нельзя.

VII

Только затканный сплошь паутиной угол имеет право
именоваться прямым. Только услышав "браво",
с полу встает актер. Только найдя опору,
тело способно поднять вселенную на рога.
Только то тело движется, чья нога
перпендикулярна полу.

Духота. Толчея тараканов в амфитеатре тусклой
цинковой раковины перед бесцветной тушей
высохшей губки. Поворачивая корону,
медный кран, словно цезарево чело,
низвергает на них не щадящую ничего
водяную колонну.

Пузырьки на стенках стакана похожи на слезы сыра.
Несомненно, прозрачной вещи присуща сила
тяготения вниз, как и плотной инертной массе.
Даже девять-восемьдесят одна, журча,
преломляет себя на манер луча
в человеческом мясе.

Только груда белых тарелок выглядит на плите,
как упавшая пагода в профиль. И только те
вещи чтимы пространством, чьи черты повторимы: розы.
Если видишь одну, видишь немедля две:
насекомые ползают, в алой жужжа ботве, --
пчелы, осы, стрекозы.

Духота. Даже тень на стене, уж на что слаба,
повторяет движенье руки, утирающей пот со лба.
Запах старого тела острей, чем его очертанья. Трезвость
мысли снижается. Мозг в суповой кости
тает. И некому навести
взгляда на резкость.

VIII

Сохрани на холодные времена
эти слова, на времена тревоги!
Человек выживает, как фиш на песке: она
уползает в кусты и, встав на кривые ноги,
уходит, как от пера -- строка,
в недра материка.

Есть крылатые львы, женогрудые сфинксы. Плюс
ангелы в белом и нимфы моря.
Для того, на чьи плечи ложится груз
темноты, жары и -- сказать ли -- горя,
они разбегающихся милей
от брошенных слов нулей.

Даже то пространство, где негде сесть,
как звезда в эфире, приходит в ветхость.
Но пока существует обувь, есть
то, где можно стоять, поверхность,
суша. И внемлют ее пески
тихой песне трески:

"Время больше пространства. Пространство -- вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь -- форма времени. Карп и лещ --
сгустки его. И товар похлеще --
сгустки. Включая волну и твердь
суши. Включая смерть.

Иногда в том хаосе, в свалке дней,
возникает звук, раздается слово.
То ли "любить", то ли просто "эй".
Но пока разобрать успеваю, снова
все сменяется рябью слепых полос,
как от твоих волос".

IX

Человек размышляет о собственной жизни, как ночь о лампе.
Мысль выходит в определенный момент за рамки
одного из двух полушарий мозга
и сползает, как одеяло, прочь,
обнажая неведомо что, точно локоть; ночь,
безусловно, громоздка,

но не столь бесконечна, чтоб точно хватить на оба.
Понемногу африка мозга, его европа,
азия мозга, а также другие капли
в обитаемом море, осью скрипя сухой,
обращаются мятой своей щекой
к элекрической цапле.

Чу, смотри: Алладин произносит "сезам" -- перед ним золотая груда,
Цезарь бродит по спящему форуму, кличет Брута,
соловей говорит о любви богдыхану в беседке; в круге
лампы дева качает ногой колыбель; нагой
папуас отбивает одной ногой
на песке буги-вуги.

Духота. Так спросонья озябшим коленом пиная мрак,
понимаешь внезапно в постели, что это -- брак:
что за тридевять с лишним земель повернулось на бок
тело, с которым давным-давно
только и общего есть, что дно
океана и навык

наготы. Но при этом -- не встать вдвоем.
Потому что пока там -- светло, в твоем
полушарьи темно. Так сказать, одного светила
не хватает для двух заурядных тел.
То есть глобус склеен, как Бог хотел.
И его не хватило.

X

Опуская веки, я вижу край
ткани и локоть в момент изгиба.
Местность, где я нахожусь, есть рай,
ибо рай -- это место бессилья. Ибо
это одна из таких планет,
где перспективы нет.

Тронь своим пальцем конец пера,
угол стола: ты увидишь, это
вызовет боль. Там, где вещь остра,
там и находится рай предмета;
рай, достижимый при жизни лишь
тем, что вещь не продлишь.

Местность, где я нахожусь, есть пик
как бы горы. Дальше -- воздух, Хронос.
Сохрани эту речь; ибо рай -- тупик.
Мыс, вдающийся в море. Конус.
Нос железного корабля.
Но не крикнуть "Земля!".

Можно сказать лишь, который час.
Это сказав, за движеньем стрелки
тут остается следить. И глаз
тонет беззвучно в лице тарелки,
ибо часы, чтоб в раю уют
не нарушать, не бьют.

То, чего нету, умножь на два:
в сумме получишь идею места.
Впрочем, поскольку они -- слова,
цифры тут значат не больше жеста,
в воздухе тающего без следа,
словно кусочек льда.

XI

От великих вещей остаются слова языка, свобода
в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также -- тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
ничего, кроме ряби.

Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости', уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.

Восточный конец Империи погружается в ночь -- по горло.
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
то есть слышит собственный голос. Это
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.

Духота. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
вверх -- в направленьи исконно немых губерний.
Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене,
на манер колыбельной.

Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле -- спи.
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
"Кто там?" -- и никогда не верь
отвечающим, кто там.

XII

Дверь скрипит. На пороге стоит треска.
Просит пить, естественно, ради Бога.
Не отпустишь прохожего без куска.
И дорогу покажешь ему. Дорога
извивается. Рыба уходит прочь.
Но другая, точь-в-точь

как ушедшая, пробует дверь носком.
(Меж собой две рыбы, что два стакана).
И всю ночь идут они косяком.
Но живущий около океана
знает, как спать, приглушив в ушах
мерный тресковый шаг.

Спи. Земля не кругла. Она
просто длинна: бугорки, лощины.
А длинней земли -- океан: волна
набегает порой, как на лоб морщины,
на песок. А земли и волны длинней
лишь вереница дней.

И ночей. А дальше -- туман густой:
рай, где есть ангелы, ад, где черти.
Но длинней стократ вереницы той
мысли о жизни и мысль о смерти.
Этой последней длинней в сто раз
мысль о Ничто; но глаз

вряд ли проникнет туда, и сам
закрывается, чтобы увидеть вещи.
Только так -- во сне -- и дано глазам
к вещи привыкнуть. И сны те вещи
или зловещи -- смотря кто спит.
И дверью треска скрипит.

Иосиф Бродский
"Колыбельная трескового мыса"
1975

Человек, пройдя нежилой массив,

замечает, что лес красив,
что по небу ходит осенний дым,
остающийся золотым.

Помелькав задумчивым грибником,
он в сырую упал траву
и с подмятым спорит воротником,
обращается к рукаву.
II
Человек куда-то в лесу прилег,
обратился в слух, превратился в куст.
На нем пристроился мотылек.
За ним сырой осторожный хруст.

Человеку снится, что он живет
как разумный камень на дне морском,
под зеленой толщей великих вод
бесконечный путь проходя ползком.

И во сне, свой каменный ход храня,
собирает тело в один комок.
У него билет выходного дня
в боковом кармане совсем промок.

Михаил Айзенберг
2007

Уже давным-давно замечено,

как некрасив в скафандре Водолаз.
Но несомненно есть на свете Женщина,
что и такому б отдалась.

Быть может, выйдет из воды он прочь,
обвешанный концами водорослей,
и выпадет ему сегодня ночь,
наполненная массой удовольствий.
(Не в этот, так в другой такой же раз).
Та Женщина отказывала многим.
Ей нужен непременно Водолаз.
Резиновый. Стальной. Свинцовоногий.

Вот ты,
хоть не резиновый,
но скользкий.
И отвратителен, особенно нагой.
Но Женщина ждет и Тебя.
Поскольку
Ей нужен именно Такой.

Владимир Уфлянд
1959

в душный день

отчего мне свежо?
дочери голосок…

Михаил Сапега
хайку
1990е

В лучшем случае

ты будешь внимательно прочитано,
прокомментировано и запомнено.

В худшем –
только прочитано.

Третья возможность –
хотя и написано,
но через минуту брошено в корзину.

Есть еще четвертая возможность –
исчезнешь ненаписанным,
с удовольствием что-то бормоча про себя.

Вислава Шимборска.

"К собственному стихотворению"
2000е

Пер. С.М. Толстой

Земли тяжелые качели,

кто раскачает вас,
пустые, легкие, не те ли
пустые легкие — сейчас,
когда не связаны дыханьем
со словом, что поднять должны,
пустым как воздух обещаньем —
для легковерной тишины?

Игорь Булатовский
2012

шкаф назывался "пенал"

как и то, в чём ручки
закрывался неплотно
на двери висели фартуки из нейлона
— кто додумался, они же горят, как порох? —
сколько раз ты бился о него плечом или боком
не носись
говорила мама
закрывая глаза
открывая косую дверцу
обретаешь мешки из наволочек
с колотым горохом и рисом
жестянку из-под кофе cacique с горчицей
трёхлитровую банку с гранёной гречкой
полотенец стопку и кофемолку
чёрный бак с мукой
а в нём — гвоздь-двадцатка
это от шашеля
и ещё там
голубая коробка
с золочёными ложками
их при тебе ни разу не доставали
кстати, о гвозде
ты с тех пор привык
забивать себе в голову что-то
надёжное, правильное, стальное
охранять запас от вредителя, от потравы
только в баке всё равно заводится шашель.

Екатерина Ракитина
2012

insomnia се предава по полов път

скорпионите сънуват сами
хамелеоните пеят без глас
скорпионите танцуват безсъние в париж
безсънието се предава по полов път
мъжът облича официален костюм
стяга вратовръзка
слага воал на главата си
хваща малко котенце
връзва му лигавче
очите му са подпухнали
гледа мрачно
прави си снимка
качва я във фейсбук
да направи щастливи
ордите
умиляващи се
от сватби
сладки бебенца и котенца
всички харесаха това
освен които не го
слагат лигавчета
да попият стичащото се щастие
хамелеоните гледат на всички страни
въздъхват
излизат от фейсбук
стават невидими

стават невидими

Светла Енчева

2012

Сестро, коли ти плачеш, я стираю із тебе плями,

і цю передчасну осінь з її недозрілими журавлями
хвилини тугого проходження в янгольську хвіртку,
хвилини, коли починаєш палити з фільтра,
а жити – з фіналу, і ліва тремтить, як убивця,
коли вже не можна – назад, а вбивати – стомився.
Сестро, візьми ці ліси, ці хатини і скриню з ляльками,
і жито над прірвою – те, куди ми тікали,
потріскане фото – сепія – без рамки, печаль дитинства,
що у затишній кишені могло вміститись.
Убий мене на світанку, а я повернуся під вечір,
довести великі надії, маленькі втечі…
Сестро, де наші плетені гетри, навушники і палатки?
Ти влипла в таку чистоту, що не видно, куди стріляти…
Сестро, не плач, наші феньки вже пахнуть чужими руками,
земля не пригріє – вона кам'яніє, вона уже – камінь,
і близько суддя, той, кому ти не кинеш на лапу,
ми носимо GUCCI, CAVALLI, ми жлуктимо граппу,
і нищимо все, що не підійшло нам.
У нас на руках підростають гаванські бішони.
Сестро, коли ти плачеш, я знаю, що ми знайшлися
у цьому тумані, де потягів свист – гострішим
здається, ніж будь-коли, де початки
нашої спільності б’ють висоту, як чайки,
де страх перебільшує тінь, як дитина – почерк,
де схований ніж кровоточить, а час пісочить…
Знайшлися, і ось - ця спонтанна твоя присутність
за спиною, в тінях, колюча й дзвінка, як суфікс,
мене дістає і тримає, штовхає і ловить
на тому, що я вже не знаю, з якого слова
почати солодку напругу, щоб знову - поряд
відчути тебе, як голодна гвинтівка – порох.

Сестро, візьми цю війну, достріляй, догуляй, а мені би
спокійно ростити нулі, як арабські німби,
крізь них пропускаючи наші поразки, прибутки.
Плач, я так хочу з тобою бути…

Анна Малігон "Плачеш"
2012

брёл домой

коленкой пинал портфель
тра-та-там
речь
не нужна
не слышна
пел над тобой
гудел над тобой апрель
круглое небо
лёгкая вышина
после
позже
сделается тоской
шум неизъясняемый городской
а пока немота чиста
а пока не умеешь бояться листа —
число
классная работа
тра-та-та-та

Екатерина Ракитина
2012

город не очень понимает что делать

он зажмуривает глаза
он трогает себя за плечи требует ущипнуть
ему требуются тучи а лучше даже гроза
ему требуются жители
я не могу уснуть

пальцы ломая пробуя жизнь на зуб
я прохожу никитский ах боже мой
вот и случилась гроза
в уголках губ
тасс улыбается
где ж мне пойти домой

как я домой если тут тверской
если в студенчестве именно здесь портвейн
именно эти скамейки становятся мне доской
к которой я головою
склонён

и как случиться затишье может такое быть
я отползу на сретенский и тогда
каждый здоровый покажется вдруг больным
каждый потерянный покажет мне кто куда

если дойду до чистых попробую предсказать
что наша жизнь предельна и молода
вот наконец-то пошла мать ее гроза
город гордится собой где его года

Даниил Файзов
2012

когда-нибудь его посадят на кол

чтоб нас в сортирах больше не мочил
он справедливо на манежной плакал
хотя и верил что мироточил

и если в ящике в подтяжках кто-то
по истеченье пары-тройки лет
попросит поподробнее отчета
он околел скажи ему в ответ

тогда мы в город выйдем всей когортой
без паспортов и справок налегке
и выпьем за свободу по четвертой
в жан-жаке в джоне донне в маяке

Алексей Цветков
2012

Беги, любовь, наверх, по этому холму,

по зрительной диагонали,
и там, где задохнуться положено уму,
простейшее свое сальто-мортале
возьми и сделай — головой во тьму.

Пока бежишь, смотри, как смотрит на тебя
тот, кем твоя дуга всё чуже,
кто снизу вверх всё смотрит, себя тобой слепя,
чьи близорукие глаза всё уже
и вот — молчат, себя тобой слепя.

Тогда им ты скажи, на том конце дуги,
последним, первым полыханьем,
прижав к закрытым векам горячие круги
шарлаховым, уже чужим, дыханьем,
на расстояньи вскинутой руки.

Игорь Булатовский
2012

И так не выходит из головы,

как ты, такой остроумный щенок,
такой мелкокостный котенок,
когда я сидел у твоих нескончаемых ног,
вдруг вылез за кофе
из теплых душистых пеленок.

и этот китайский халат -
то ли шелка, то ли полиамида,
накинул на плечи,
и я думал: что за халат?
и он неужели будет бить меня током,
как бьет все живое меня?

я думал об этом, пока ты совсем уходила,
хихикая с Дашей, твоей охуенной подругой.
я думал об этом, пока ты меня обходила,
ни разу не тронув потом никогда рукавом.

Татьяна Мосеева
2012

Что ни скажи, всё Тютчев на порог,

Верлен — в раздвоенный хрусталик,
но бедность эта не порок,
а впрок отложенный сухарик.

Не говори, ни даже не молчи,
ни даже не звени ключами,
а слушай, как звенят ключи
в пальто с печальными плечами,

в том старом, сердцем траченном пальто,
кому-то никому идущем,
кто в нем становится Никто,
куда-то не туда идущим,

где так легко, где так легко не быть,
что быть легко на самом деле:
на тяжести раскачивая нить…

О, умереть от этих вот качелей!

Игорь Булатовский
2012

как твой дар выгоняет тебя на лестничную площадку,

снулую улитку, обдирает с тебя твою костяную шкурку вспарывает под пяткой твоей брусчатку, паркет и плитку, под ладонью твоей побелку и штукатурку хер тебе, а не тряпочку, не перчатку, ни другую попытку, как еще объяснять-то тебе, придурку кто тебя кормил этой басней, что хоть ты тресни, а там спокойней, в другой из жизней чем оно серьёзнее, тем опасней, и интересней, и траектория всё капризней есть суровая предначертанность и борьба с ней, вперёд и с песней, и настоящие только вы с ней всё ты хочешь, сынок, чтоб они на тебя глядели, узнать умели - и понимали, а ты не покидал бы логова по неделе, плел что вы умеете, пустомели, никак не смалывая эмали и ничем не жертвовал бы на деле, поставка письменной карамели, да много требуется ума ли ну так вот тебе полные руки пепла, полные чаек сопла, и произвол, и дороговизна, чтобы вера твоя проклюнулась и окрепла, гордыня твоя усопла, дорога, виза чтобы ты почуял такое пекло, в котором все на тебе просохло, а после радовался до визга и злословь сколько влезет, язва, только мы-то полезные, мы не звери это только ханже неясно: при виде лезвия люди делаются трезвее в результате битья вдребезги, лязга, скрежета железного, из цепей выпадают звенья и над этим адом что-то начинает светиться ласково, протягиваясь из бездны, и расплёскивается по небу, розовея Вера Полозкова 2012

он долго жил но стержень в нем погас

и под конец когда сошла былая
молва не помнил за кого из нас
он прежде принимал себя пылая
забыл кого из нас считал собой
когда самих почти следы простыли
оставшись в темноте пускай рябой
от редких дыр с их звездами простыми
еще надеждой тешили врачи
но для слепых с кем свет искал сквитаться
он больше не был той свечой в ночи
на чей огонь имело смысл слетаться

есть только эти мы каких-нибудь
других нельзя и как из плена игорь
единственный искал на волю путь
ему из нас остался узкий выбор
из связки извлеченное звено
исконной славы копия сырая
он жил когда все сгинули давно
с оригиналом сходства не сверяя
но неспособный ни к какой иной
телесной форме к плавникам и перьям
и если был как уверяли мной
мне лучше от него отречься первым

Алексей Цветков
2012

скачи куколка на ножке пружинке

катайся на железной заводной машинке
летай на стеклянном шарике виси на елочной ветке
много радости будет нашему детке

а детка у нас красавец двуглавый да колченогий
пришлось двумя именами крестить епифан и евлогий
опустили его в купель сразу вода закипела
батюшка по потолку ходил матушка песни пела

среди бела дня по небу летучие мыши летали
а как спрашивали отрекохся от сатаны головы хохотали
кумовья плевали на восток не на запад
и во всей округе стоял удушливый серный запах

а гадалка сказала будет военный правитель
так что шейте ему с младенчества две фуражки и китель
а хотите цыган в мешок его покладет к речке снесет да утопит
подумайте годик два никто не торопит

Борис Херсонский
2012

собака павлова как все ее подруги

попала в ад, застряла в первом круге платила за любовь, за все свои капризы за тяжкое призванье быть актрисой в лихом трамвайчике неслась над самой бездной боясь стать нелюбимой, бесполезной старухой стать беззубой и облезлой за что огонь? сама всю жизнь пылала как мусорка, лоскутное одеяло как политура, керосин, огниво хотела быть красивой, жить красиво Александр Анашевич 2011

царство хотя бы некоторое пусть за семью

морями горами печатями как прокормить семью
подсчитать почитать постелить газетку сесть на скамью

смотреть за бордюр сквозь ветви где море и морвокзал
ресторан где кусок в горло не лез а похабный мотивчик влезал
в уши души спокойно город все было как ты сказал

сколько зим сколько лет до свадьбы до пенсии до
и после до инфаркта и после притворяешься ждешь Годо
а дождёшься другого туда не знаю когда неизвестно кто

часть деревьев ночью срубили торчат молочные пни
земля пронизана сплошь корнями кротами тенями только копни
беседуя между собой парами проходят зимние дни

Борис Херсонский
2011

Где-то в мире завалящем,

полном холода и пара,
тонет в море настоящем
водосвинка капибара.

Так всегда бывает с морем:
ты стоишь на берегу и
розоватым алкоголем
поишь женщину другую.

У неё на лапах тоже
перепончатые пальцы,
но тебя она моложе
лет на восемьдесятнадцать.

И доносятся в тумане,
как далёкая гитара,
отголоски грубой брани
одного ветеринара.

Елена Сунцова
2011

Божена выходит на голую площадь, на площадь,

Изрытую рылами, которые хрясь с размаху,
И нежно рокочет асфальт: город знает ее наощупь,
Как Спарта Елену и как Илион -- Андромаху.

Божена поднимает красивую руку и хлопает по ноге,
По красивой ноге, едва прикрытой подолом,
Звук поднимается в небо, и звезды глядят наглей
На плевочки с хвостами, дрожащие по погонам.

Божена, облизав губы, открывает красивый рот,
Кто не мечтал -- но об этом сейчас не будем,
Выдохнув изо рта, она лавочников зовет,
И лавочники идут на задних лапах, как люди.

Божена кричит, торжествуя -- торжествуя, она кричит,
Отзываются стекла в модных бутиках,
Треснутое зеркало или сердце, как древний щит,
Катится по земле, привлеченное криком.

Докатившись, к бедру прислоняется и встает.
Транспаранты, плакаты качает пьяно,
И выходит на площадь, похожее на народ,
Пушечное мясо из дорогих ресторанов.

Губошлепствуя, хнычет единоросс,
Теребит себе коррупцию, не смея признать причину,
Интеллигентная женщина морщит нос,
Напрягает мускул интеллигентный мужчина.

Полмосквы, надевая в катышках свитера,
Представляя собой нечто бесформенное наощупь,
То ли кричит "позор", то ли шепчет "ура",
И выходит на площадь -- полмосквы выходит на площадь.

Юля Фридман
2011

...Нет, мы здесь не одни - шарахаются тени

предшественников наших к подворотням,

свои стихи беспомощно твердя –

не заклинанье, а предупрежденье.


Что Александр? на все лады клянет

глобализацию, автомобили

и – Бог весть почему – велосипеды,

потом, смирясь, мягчеет, замечает

цветы Италии – на первом месте ирис,

сияющий и синий .

Николай,

воспев и розовый миндаль, и запах

тосканских трав, в историю ныряет,

созвездие имён употребляя:

«Савонарола», «Леонардо», «Алигьери».

А Михаил, распутный сибарит,

серьезного вообще не говорит.

Флоренция ему – лишь веточка мимозы

в петлице, сладкая игра, хрусталь, балкон,

апрель, безумие, одеколон,

и на рассвете – после всех объятий – слезы

блаженные.

Вот Алексей Сурков

в костюме мешковатом. Он, толков,

суров и вдохновеньем чудным полон,

в чужой стране, где пот рабочий солон,

сложил эклогу (мы так не смогли б)

Буонаротти, со словами вроде

«власть времени», «экстаз» и «холод глыб».


Все в мире повторится,

как уверял экклезиаст: и птица

над Понте Веккио (сорока), и несметные

щедроты юности, и нищета, и смертные

движения долота. Канва. Елена. Пяльцы

и мрамор – бывший мел, то есть углекислый кальций,

сплоченный временем, как ткань стиха –

изгнанием.

Душа моя глуха.

Искусства – чувство, Арно – лучезарно,

трепещет – блещет, город – ворот, тот

который поднимает, от красот

постылых отворачиваясь, житель

блокадного дождя.

А ветр бредет на север,

и дева просвещенная моя

смеется кошкам в окнах, каруселям

на площадях, и немудреный профиль

(носатый, в непомерном капюшоне)

знай чертит пальцами на пыльных стеклах

заброшенной скрипичной мастерской.

Бахыт Кенжеев
2011

Это клали боярыню в сани,

Это зиму валили кнутом,
Под узорчатыми поясами
Убегало дыхание ртом.
Белоногие дети плясали,
Как медведи, валились на стол,
Но такой изуверской печали
Ни один не вынашивал стон.

Колокольная сила перста
Под кнутом загудела, пуста:
"Сновиденья мои, сновиденья…"
По границе метелился вой,
Да солдатик проматывал свой
Стыд, палаш и весёлые деньги.
...

Цари замолчали,
упали,
набрякли -
и свились в одно.
В холодные русла
нерусские капли
цедило дневное вино.
Весь день пировал.
Молчаливо и цело
являлась глухая столица уму.
Висели под крышею два офицера
и сыпали шахматы в руки всему.
Слоны утонули.
Из дерева в парке
свистел закоптелый, больной лесовик.
По дну колыхались горячие танки,
и горлица плакала между травы.
На круглом песке
у худого корыта
ложилась на сети
и выла на море
малиновка,
ангел,
пчела - Маргарита,
от горя белесее моли.

Сюда собирались хирурги и твари,
цари и калеки,
и птичии бабы,
мундиры на груди себе надевали
и жили, как рыбы,
и выжить могли бы…

Но встала Гора
и взимала горою.
Родная подруга, как уточка, нема.
По склону катился берёзовый кролик,
и дочка плыла, указуя на Небо.

Сергей Дмитровский
"Свадьба Мельница"
2000е

на горе горбун на спине горбуна

горе луковое на груди ордена
и медаль ни за что дана

ни за что ни про что а висит звенит
словно солнце когда в зенит
что ведро оцинкованное во дворе
или вор на чужом добре

а чужого добра жена принесла
да охапку чужого зла
а у нас своего поболе того
хоть бы кто своровал его

только крепок замок да забор высок
а вокруг красота зеленый лесок
речка синяя желтый песок

Борис Херсонский
2011

волосатый сытому что голодному лысый

умер моряк подавившись сухопутною крысой
значит в мешок и известно ядро к ногам
волосатому стрижка что лысому полировка
пионеру компот что вожатому поллитровка
жизнь цветет в кустах не желаю нашим врагам

потому что домашние волки одичали себе на горе
воют воем гады с тоской во взоре
на луну где армстронг пристрелил луноход и там
пан твардовский с чертом сидит в обнимку
и корчмарь попивает водку и ест свининку
и пора выворачивать душу платить по счетам

Борис Херсонский
2011

Улочка слишком узка. Когда из окна

льют нечистоты – не увернуться. В столице
дела обстоят иначе. Там повсюду видна
рассудительность герцога, да продлится
время его владычества! – молится вся страна.

Там вдоль домов – канавы. На каждом доме балкон
закрытый, но с круглой дырой в полу. Оттуда
вниз низвергаются желтые струйки, или слышится стон:
кто-то выдавливает экскременты. Ночная посуда
там не нужна. О, герцог! О нас позаботился он.

Конечно, по улице ходят посередине, гуськом.
Опять же запах. Но лучше с плеском в канаву
чем прямо на голову. Даже мечтать о таком
прежде не смели. На площади видишь ораву
восторженных граждан. Герцог сидит верхом

на любимой кобылке. Как любимой? Это вопрос.
Всякое говорят. Скотоложство – личное дело
скотоложца. Пустяк, если вспомнить горбатый нос
герцогини, ее большое, должно быть, дряблое тело,
собранный на макушке узел седых волос.

Закипая, огромное облако заполняет весь небосклон.
Но толпа не расходится. Также и смена столетий
не мешает сброду сбегаться со всех сторон,
чтобы увидеть как герцог, епископ и некто Третий
посредине площади плотью выкармливают ворон.

Борис Херсонский
2007

Мать съехала. Я стала вспоминать.

Пугливо вздулась немощная память
кишечником. Я памяти занять
могла бы, да, но нет разъема вставить.
Мать съехала, мать по миру пошла,
безумицею волоча котомки.
Я вспомнила: мать у меня была, – 
одышка, перманент, запястья тонки,
и что-то там еще, и что-то там…
Она смотрела из воды, из света,
из тьмы смотрела, из навозных ям,
из музыки, из яблочного цвета.
Она была зловонна и страшна,
она была безгрешна и безмозгла.
Она была не мать мне, а жена,
она была – ребенок мой, но мерзла
в моей утробе, потому что свет
туда не проникает много лет.
Я нянчила ее еще такой,
и вот такой везде ее толкала.
Она была последнею строкой,
она меня Марией нарекала.
Другой ее не надо было мне,
какие замечательные пытки
у нас производились, не вполне
законные, но как же без подпитки?
Она пила на ужин кровь мою.
Я подъедала плоть ее на ланчах.
В каком еще, скажите мне, раю
так проникались девочка и мальчик?
Я вспомнила: мы с нею – сирота.
Единое сиротское пространство,
приютские без роду и креста,
с огромною претензией на царство.
И вот она пошла. Иди-иди.
Ищи себе приемное семейство.
Но, уходя, в пути не наследи,
чтоб было безнаказанным злодейство.
Я брошенная дважды за одно
родительство, я – утоленье жажды.
Смерть – это старое веретено,
которое подпортит всё однажды.
Вот сказаны последние слова,
прощальный гимн выводит «баю-баю».
Идут года. Она жива, жива.
Но я ее уже не вспоминаю.

Мария Ватутина
"Памяти матери"
2011

Хватило бы денег - жил бы в дешевом отеле

в маленьком городке, окна - с видом на море,
оплатив заранее заботы о мертвом теле
единственной погребальной конторе.

Втыкал бы свечу в песком наполненный ящик,
морщился бы, когда хор фальшивил безбожно,
в общем, был бы одним из молящихся и предстоящих,
любящих Господа, насколько это возможно.

Здоровался бы с седым господином и с дамой вальяжной,
но ближний становится дальним на расстоянии метра.
Холодным осенним утром я ходил бы по гальке пляжной,
подняв воротник, вздрагивая от порывов ветра.

Борис Херсонский
2011

предметы расставанья и вины

растаявшие вперемешку с теми
которые вполне еще видны
из постепенно обступившей тени

как оставляя детскую с тоской
в углу охапкой мишки и машинки
и в беличьих колесах городской
разгон и юношеские ошибки

все человеческое в бездну здесь
раз под уклон не одолеет гору
пора невозвращения хоть влезь
в былую кожу но тебе не впору

напрасно столько боли намело
барханы от гурона до валдая
и ангелы с клинками наголо
от пут любви сердца освобождая

уже на страже сириус погас
как золушка в подол смахнула брошку
что вам по совести сказать о нас
мы чаще россыпью и понарошку

нам зелень злей едва земная медь
обнажена железо в язвах яда
оно и так должно само стемнеть
дверь от себя и свет гасить на надо

Алексей Цветков
2011

где будет можно, я тебя предам.

не зря же я, потерянный при родах,
пел гимны деревням и городам
и получил "спасение на водах"

четвёртой степени, с мечами по бокам.

не я один, всё время таково:
лжецы, полипы, мелкие простуды,
что расстрелять бы через одного,
а прочих за обман и бой посуды

приговорить к большому ничего.

теряет листья медленный конвой,
твердеет в небе корка соляная,
а камень, что лежит под головой -
с него открыта будущность иная.

он хладный, бессердечный, деловой.

таков я буду через двести грамм,
в конце стола, где договор подряда,
где лёгкие свистят, где воздух в хлам,
редеет где летучая армада,

где будет можно, я тебя предам.

Геннадий Каневский
2011

не пиши: свободно, пиши — незапертая земля.

провожала тебя с дочерью налегке.
сорок дней — и куда ты дальше пойдешь, и я?
заходишь сюда — тишина, выходишь — дождь.

мы тоже ходили в баню по одному,
а чего боялись — и ты не знал.
будто сидел там черный-черный татарин,
рыбу в руках вертел, золотой головой мотал.

сидел на камнях — и питался от этих камней.
как у тебя, была у него тоска
не тяжелей ребенка, сейчас примотанного ко мне,
и голова легка.

Екатерина Соколова
2011

Почему бы не выйти в город? Не век же сидеть

в комнатке со вторым светом или стоять над плитой,
над кастрюлей, в которой булькает вчерашняя снедь,
не все ж тебе быть под пятой, мученице святой.

Почему бы не выйти в город? Да вот потому,
что из второго света во внешнюю тьму,
где будет плач, и бессмертный червь, и скрежет зубов,
страшно – уж лучше запах вчерашних супов,
чего говорить, садись к столу, ужин готов.

Садись на белый, грубо сколоченный табурет,
гляди на ретушированный мамин фотопортрет,
губы и щечки, подкрашенные лиловой свеклой,
да вруби патефон, да из сердца вон, и с глаз долой
и доставай-ка шкалик, что принес под полой

темно-серого зимнего, драпового пальто,
пошитого в позапрошлом году. А то
ты не помнишь? Толстую Лиду с булавками в пухлых губах,
без рук, без ног манекен, внушающий детям страх,
большие бедра, круглый живот, кучерявый пах.

Почему бы не выйти в город? Потому что города нет,
нет ни страны, ни улицы, ни шаровидных планет,
вращающихся по орбитам, вокруг солнца, вокруг оси,
не веришь, иди, повесься, и так виси,
как издревле висели удавленники на Святой Руси.

Почему бы не выйти в город? Не век же сидеть
над тарелкой борща, ложкой пытаясь поддеть
лучший кусок, не век же его жевать,
не навек же нам жесткая панцирная кровать,
будем здесь ночевать. Будем жить-поживать.
Садись к столу. Было бы что пожевать.

Борис Херсонский
2007

Погоди, мне слышится что-то в шуме ветвей на ветру.

Не торопись, мне кажется, я различаю речь.
Не сердись на меня: незадолго до того, как умру
я должен это понять, а после смерти – сберечь.

Знаешь сказку о мертвеце?
Он хранил премудрость в ларце.
Он пальцами перебирал золотые песчинки слов.
На его подземном, его костяном лице
трещинки-отпечатки высокогорных снов.

Вместо дыханья – воспоминанья выдох и вдох.
Мыслей сплетенье между древесных корней.
Над ним и под ним слои ушедших эпох.
Те, что вверху – поновей, те, что ниже – древней.

На самом верху стебельки пожухлой травы.
Двое сидят на скамье. Бутылка стоит у ног.
Огромное дерево. Ветви поверх головы.
Ты говоришь – тепло. А я почему-то продрог.

Знаешь сказку про трех черепах,
стоящих на трех китах,
держащих круглую землю на панцирях роговых?
Про город и парк городской, где можно забыться так,
что останешься навсегда. Жаль, нельзя остаться в живых.

Борис Херсонский
2011

Главное помнить - вновь избранный Президент существовал всегда,

до начала времен, до вод и земли, до света и тьмы.
Он сам был светом и тьмой. Он - суша и он - вода,
он - твердь небесная. Помним ли это мы?

Помним ли мы, что он - орудье труда
в руках Создателя, он вывел жизнь из тюрьмы?

Помним ли мы, что замы клубятся вокруг,
подобно ангелам, и охрана всегда начеку?
Что циркуляры его исцеляют всякий недуг,
а данная им пощечина украшает щеку?
Он бодрствовал, когда Создатель вкушал досуг.
Он вечность видал-перевидал на своем веку.

На нем, как на столпе утверждены небеса.
С подписью и печатью, свыше утверждены.
Ему рокочут моря, ему шелестят леса,
им умерщвлен Дракон и демоны побеждены.

Мы б отдали ему душу, как отдали голоса.
Но имеющим душу въезд воспрещен в пределы страны.

Борис Херсонский
2011

Чем ближе к северу, тем тишина яснее,

Тем треугольней бедная вода,
И искры звонкие в небесном самосее,
Как тыщи зябликов, летящих не туда.

Чем ближе к северу, тем плечи серебрее
У ив, глядящихся в пустые зеркала —
Тем ближе к острову, где дуб Гипербореи
Скалу последнюю опутал в два ствола.

Чем ближе к северу, тем зябче рты свирели
У губ закушенных, сочащих белый йод,
И пальцы бедные дрожат, засеверели,
На скользких дырочках, откуда смерть поет.

Олег Юрьев
2011

Так вот для чего это лето стояло

в горле как кость и вода:
ни утешеньем, ни счастьем не стало,
а благодарностью — да.


Ну вот и умер еще один человек, любивший меня. И вроде бы сердце в крови,
но выйдешь из дома за хлебом, а там — длинноногие дети,
и что им за дело до нашей счастливой любви?
И вдруг догадаешься ты, что жизнь вообще не про это.

Не про то, что кто-то умер, а кто-то нет,
не про то, что кто-то жив, а кто-то скудеет,
а про то, что всех заливает небесный свет,
никого особенно не жалеет.

— Ибо вся наша жизнь — это только погоня за счастьем,
но счастья так много, что нам его не унести.
Выйдешь за хлебом — а жизнь пронеслась: «Это лето, Настя.
Сердце мое разрывается на куски».


Мужчины уходят и женщины (почему-то),
а ты стоишь в коридоре и говоришь опять:
— В нежную зелень летнего раннего утра
хорошо начинать жить, хорошо начинать умирать…

Мать уходит, отец стареет, курит в дверях сигарету,
дети уходят, уходят на цыпках стихи…
А ты говоришь, стоя в дверях: — Это лето, лето…
Сердце моё разрывается на куски.

Дмитрий Воденников
2011

И в море ночь, и во вселенной тьма, и голоса, способные с ума

свести, переплывают воздух мрачный.
Так неразборчивы, забывчивы — беда! А все шумят, как вешняя вода,
как оправданье жизни неудачной.

Предупреждал пророк: распалась связь времен. Что лицемерить? Удалась,
и до сих пор, похоже, удается.
Поёт еще над сахаром оса, ночная влага (мертвых голоса)
по капле с неба рыночного льется.

А ты, завороженный океан, сегодня пьян и послезавтра пьян —
чем? Бытием отверженным? Конечно,
нет. Будущим и только, той игрой, в которой и гомеровский герой
все отдает красавице кромешной.

Читатель, друг любезный, отзовись! Ну, голоса, ну, пасмурная высь
над океаном. Дело наживное.
Побудь со мной, ведь на миру красна и смерть сама. Не пей её вина.
Не уходи, побудь со мною.

Бахыт Кенжеев
2011

Когда все уже отцвело, когда становится зябко

по утрам и ближе к закату, когда все еще летний
день истаивает, и время лежит, как тряпка
у порога зимы предпоследней, а может быть, и последней,

а осень не в счет, как будто нет и в помине
золотой листвы на холодной гранитной брусчатке,
только старые воробьи, которых ни на мякине,
ни на хлебе не проведешь, скачут по детской площадке,

потому что все дети выросли, ни во что ни с кем не играют,
и нет работы ни для воспитательниц детского сада,
ни для училок начальных классов. И бабушки не умирают,
а смотрят, что кариатиды с разваливающегося фасада.

Борис Херсонский
2011

Были три сестры. Одна развелась. Вторая в юности овдовела.

Третья замуж не вышла и, возможно, не знала мужчины.
И никому на целом свете до них не было дела.
Никто со свечой не стоял, не слушал, как скрипели пружины.

Долго жили порознь. Но, по мере старенья,
съехались вместе. Второй этаж, галерея.
Они огурцов не крутили, не варили варенья,
ничего того, что обычно делают люди, старея.

Стоял огромный фикус в оконной раме.
Одна сестра вышивала. Вторая - над чертежами корпела.
А третья печатала на машинке, а вечерами
играла на пианино, и, представьте, неплохо пела.

А друзей-гостей у них не было. Никогда не отмечали
дни рождения,будто бы никогда не рождались.
Никогда не показывали ни радости, ни печали.
Просто ждали смерти и, конечно, дождались.

Две скончались в психушке. Склероз, понятно.
Увезли и третью, но где она находилась,
никто не знал. Что важно - она не вернулась обратно.
Двухкомнатная квартира окончательно освободилась.

Борис Херсонский
"Посвящается Чехову"
2011

borkhers***

На зеленом сукне - карты, жетоны, мел.
Не умеет Федор проигрывать, а раньше Федор умел.

Поднимал воротник и уходил во мглу
от стола игорного к письменному столу.

Сел, написал роман,
вот и полон карман.

Полицейский вдали отдыхает под газовым фонарём.
Ничего, мы свое отыграем и чужое себе приберём.

Ох, высокий лоб, старинная борода
широкое сердце, нерусские города.

Изнутри в стенку скребут крысиные коготки,
а кругом немчура, да полячишки, да жидки.

Кто в камзоле, кто с пейсами, кто с брюшком,
кто покраше - в бричке, кто поплоше - пешком

все спешат по делам, а дело у них одно:
погибель Руси, такое кино-домино.

Такой Баден-Баден, будь он неладен, такой отель,
бутылка, тяжелый хмель, расстеленная постель,

истерзанная жена, пустая мошна, грешна
чужая страна, а своя Россия страшна.

И выход один - упасть затылком, спиной,
выгибаться, пуская кровь пополам со слюной.

(2008)
Борис Херсонский

то юркнет ящерка то колокол вздохнет

кто мог бы возразить - смолчали
в мощеном дворике упорствует осот
меж выщербленными кирпичами

проснись, перед молитвою умой
лицо свое и руки вымой
смысл жизни, знаешь, только в ней самой –
нерасторопной, нелюбимой

се, в облаках уже и ветр померк
и ставни хлопают, и Гелиоса кони
поникли – а геккон по стенке вбок, да вверх,
посверкивая шкуркою драконьей

Бахыт Кенжеев
2011

бросит серп землероб и каменотес кайло

в почерневшей лазури из ангелов никого
спят сопя светила лишь с берега шлет гора блик
но в сожженном зрачке ее отраженье ложь
странник нижнего неба куда ты всегда плывешь
золотой кораблик

если предок в пещере не изобрел огня
не барахтаться в браке до остального дня
полоснешь серпом и легко пребываешь холост
золотой на волне долговое письмо врагу
землероб ли да с каменотесом на берегу
собирают хворост

догори дорогая рубиново меркни спи
корабли на воде словно скифы в пустой степи
или блохи в руне олимпийским гонимы гневом
сокрушителям башен не стоила троя труда
всхлипнет море и вспомнит кем оно было тогда
затонувшим небом

на истлевшем сердце парусный светел след
искривляет время коралловый твой скелет
но на звездном заднике смазан в туман от ветра
только грунт елисейских раздолий реально тверд
только знает любовь кого заманила в порт
и кого отвергла

Алексей Цветков
"Смерть Дидоны"
2011

Не гадай, во что щедрость Господня выльется, -

радуйся, когда в срок дается.
Вот и мыльце годами с утра не мылится,
и веревочка в волосах не вьется,-
а когда полезешь от этого удавиться,
то и мыльце враз начинает мылиться,
и веревочка начинает виться.

(И-за неустойчивого размера часто пересказывается с незначительными вариациями. Так, иногда подразумевается, что строки 3-7 — прямая речь Г. - С.П.)

Линор Горалик, "Устное народное творчество обитателей сектора М1"

Jezus malusieńki

Leży wśród stajenki
Płacze z zimna,
Nie dała Mu Matusia sukienki.

Bo uboga była,
Rąbek z głowy zdjęła,
W który Dziecię uwinąwszy,
Siankiem Je okryła.

Nie ma Kolebeczki
Ani poduszeczki,
We Złobie Mu położyła
Siana pod główeczki.

Gdy Dziecina kwili,
Patrzy w każdej chwili
Na Dzieciątko Boskie w żłóbku,
Oko Jej nie myli.

Panienka trucleje,
A mówiąc łzy leje:
O mój Synu! Wola Twoja,
Nie moja się dzieje.

Tylko nie płacz, proszę,
Bo żalu nie zniosę.
Dosyć go mam z męki Twojej,
Którą w sercu noszę.

Kolęda staropolska ludowa
"Jezus malusieńki"
XIX w.

(Used in: Линор Горалик, "Устное народное творчество обитателей сектора М1")

грубый анкер в аорте неточен

тратит попусту время свое
если любишь кого-нибудь очень
перестань и срастется само

потому что глаза бесполезны
протыкая навылет тела
а они разновидность болезни
чтобы кровь на брусчатку текла

больше взгляд вещества не обидит
от соблазна уста зачехли
все что в полночь отчаливший видит
лишь туман и чужие челны

снарядят ли бригаду на помощь
под землей чтобы лом и кайло
лучше сам разлюби кого помнишь
и потом не люби никого

сколько с привязи стража спускала
с полдороги попутывал бес
словно тень доминика строс-кана
с толстым пенисом наперевес

тот же пьяный вернешься к подъезду
к зарешеченной моли огня
не пытайся на эту повестку
подговаривать больше меня

Алексей Цветков
2011

Тежко, тежко! Вино дайте!

Пиян дано аз забравя
туй, що, глупци, вий не знайте
позор ли е или слава!

Да забравя край свой роден,
бащина си мила стряха
и тез, що в мен дух свободен,
дух за борба завещаха!

Да забравя род свой беден,
гробът бащин, плачът майчин, -
тез, що залъкът наеден
грабят с благороден начин, -

грабят от народът гладен,
граби подъл чорбаджия,
за злато търговец жаден
и поп с божа литургия!

Грабете го, неразбрани!
Грабете го! Кой ви бърка?
Скоро той не ще да стане:
ний сме синца с чаши в ръка!

Пием, пеем буйни песни
и зъбим се на тирана;
механите са нам тесни -
крещим: "Хайде на Балкана!"

Крещим, но щом изтрезнеем,
забравяме думи, клетви,
и немеем и се смеем
пред народни свети жертви!

А тиранинът върлува
и безчести край наш роден:
коли, беси, бие, псува
и глоби народ поробен!

О, налейте! Ще да пия!
На душа ми да олекне,
чувства трезви да убия,
ръка мъжка да омекне!

Ще да пия на пук врагу,
на пук и вам, патриоти,
аз вече нямам мило, драго,
а вий... вий сте идиоти!

Христо Ботев
1875

Собор не достроили. Через два века он сам

начал расти,выпуская башни и шпили,
а строители из кружек пудовых темное пиво пили,
а потому не дивились никаким чудесам.
Пиво, известное дело, текло по усам,
а если что и попадало в рот,
то, проходя, изливалось в яму у главных ворот
огромного здания, что само по себе без конца
росло и строилось с фасада, а то и с торца,
должно быть, на то была особая воля Творца.
Храм рос вверх и в стороны,
заполняя площадь, разрушая прилегающие дома,
словно почка на ветке, химера на башне распускалась сама.
Священники и епископы годами бродили зря
в огромном пространстве, не находя алтаря.

Со всех концов туда присылали гонцов, расчет был прост:
за немалые деньги магистраты приобретали рассаду -
небольшие башенки, маленькую аркаду,
и вкапывали на площадях, надеясь на быстрый рост.
Иногда ничего не случалось, но чаще храмы росли,
башни и шпили в небеса кресты вознесли,
где повыше, где чуть пониже, ни камня не требуя, ни труда.
Никто не подумал - когда они вырастут, что случится тогда?

А случилась война,
ковровые бомбардировки, камни, смешанные с золой.
И новые башни не проросли сквозь культурный слой.

Борис Херсонский
2010

Сколько жизни в рукавах

и руках воды,
устьях, омутах – словах
Сылвы и Тавды.

Пахнет брагой дождевой
лес сторожевой,
словно маятник кривой,
машет головой.

Дельты, заводи, ручьи
льют из рукавиц,
туча на небе рычит,
тёплая от птиц.

И жемчужиною спит
месяц молодой,
сверху неба створкой скрыт,
снизу скрыт водой.

Лена Сунцова
2011

Я говорю, устал, устал, отпусти,

не могу, говорю, устал, отпусти, устал,
не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,
поднимает, смеется, да ты еще не летал,
говорит, смеется, снова над головой
разжимает пальцы, подкидывает, лети,
так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,
я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти,
устал, говорю, отпусти, я устал, а он опять
поднимает над головой, а я устал,
подкидывает, я устал, а он понять
не может, смеется, лети, говорит, к кустам,
а я устал, машу из последних сил,
ободрал всю морду, уцепился за крайний куст,
ладно, говорю, но в последний раз, а он говорит, псих,
ты же летал сейчас, ладно, говорю, пусть,
давай еще разок, нет, говорит, прости,
я устал, отпусти, смеется, не могу, ты меня достал,
разок, говорю, не могу, говорит, теперь сам лети,
ну и черт с тобой, говорю, господи, как я с тобой устал,
и смеюсь, он глядит на меня, а я смеюсь, не могу,
ладно, говорит, давай, с разбега, и я бегу.

Владимир Строчков
1992

На свете множество чудес,

внимания достойных,
Но Фунафути - образец
чудес благопристойных.
Не сыщешь острова в морях
от Горна до Босфора
С такой тактичной фауной,
с такой любезной флорой.

Там обезьянки не шалят,
галдя на всю опушку,
А только нюхают плоды
и потчуют друг дружку.
Там пальмы, встав на берегу,
всем кланяются дружно,
Какой бы ветер ни подул -
восточный или южный.

Но вот в один прекрасный день
к тем благодатным пляжам
Приплыл разбойничий корабль
с ужасным экипажем:
Джим Кашалотто, Джеки Черт,
Сэм Гроб и Билл Корова,
Кок Вырвиглаз и старый Хью -
один страшней другого.

И первым сушу ощутил
их шкипер Джеки Черт:
Сэм Гроб, ворочая веслом,
смахнул его за борт.
Пиратов ужас охватил,
повеяло расправой,
Но шкипер вдруг заговорил
с улыбкою слащавой:

- Прошу прощенья, мистер Гроб,
вина была моя.
Забудем этот инцидент!
Скорей сюда, друзья!
Позвольте вашу руку, Джим.
Я помогу вам, кок.
Ах, осторожней, мистер Хью,
Не замочите ног!

Пираты слушали дрожа.
Голодный львиный рев
Не показался б им страшней
галантных этих слов.
Но только на берег сошли -
их тоже охватило
Желание себя вести
необычайно мило.

- Здесь у меня, - промолвил Джим, -
сухое платье есть.
Прошу, воспользуйтесь им, сэр,
окажете мне честь.
- Вы правы, - шкипер отвечал. -
Чтоб исключить ангину,
Воспользуюсь. Пардон, друзья,
я вас на миг покину.

Был сервирован на песке
изысканный обед,
И не нарушен был ни в чем
сложнейший этикет.
Приличный светский разговор
журчал непринужденно,
Никто не лез ни носом в суп,
ни пальцем в макароны.

Приятный вечер завершен
был тихой песней Сэма,
И слушал песню капитан,
роняя слезы немо.
- Вот так певала перед сном
мне матушка когда-то...
Ах, милый Сэм, скажи, зачем
веду я жизнь пирата?

Друзья свели его в постель
и сами зарыдали,
И нежно сняли сапоги,
и валерьянки дали,
И челюсть новую его
переложили в кружку,
И грелку сунули к ногам,
и саблю под подушку.

Потом, молитву сотворив,
разделись аккуратно,
Без грубых шуток и божбы,
пристойно-деликатно,
И мирно отошли ко сну,
умыв лицо и шею,
И в грезах видели всю ночь
порхающую фею.

Они отплыли на заре.
Но только за кормою
Сокрылась чудная земля,
пошло совсем иное:
Все утро хмурились они
и пили ром без меры,
И растеряли навсегда
приличные манеры.

А на волшебном берегу,
на дальнем Фунафути
Все так же ветер шелестел
о мире и уюте.
Черепашонок спал в песке,
и устрицы вздыхали,
И солнце озирало мир
без гнева и печали.

Эмиль Рью (Emile Victor Rieu),
1962
перевод Геннадия Кружкова
1980е

Из вереска напиток

Забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
Пьянее, чем вино.

В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары
В пещерах под землей.

Пришел король шотландский,
Безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
К скалистым берегам.

На вересковом поле,
На поле боевом
Лежал живой на мертвом
И мертвый - на живом.
_______

Лето в стране настало,
Вереск опять цветет,
Но некому готовить
Вересковый мед.

В своих могилках тесных,
В горах родной земли
Малютки-медовары
Приют себе нашли.

Король по склону едет
Над морем на коне,
А рядом реют чайки
С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо:
"Опять в краю моем
Цветет медвяный вереск,
А меда мы не пьем!"

Но вот его вассалы
Приметили двоих
Последних медоваров,
Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,
Щурясь на белый свет,-
Старый горбатый карлик
И мальчик пятнадцати лет.

К берегу моря крутому
Их привели на допрос,
Но ни один из пленных
Слова не произнес.

Сидел король шотландский,
Не шевелясь, в седле.
А маленькие люди
Стояли на земле.

Гневно король промолвил:
"Пытка обоих ждет,
Если не скажете, черти,
Как вы готовили мед!"

Сын и отец молчали,
Стоя у края скалы.
Вереск звенел над ними,
В море катились валы.

И вдруг голосок раздался:
"Слушай, шотландский король,
Поговорить с тобою
С глазу на глаз позволь!

Старость боится смерти.
Жизнь я изменой куплю,
Выдам заветную тайну!" -
Карлик сказал королю.

Голос его воробьиный
Резко и четко звучал:
"Тайну давно бы я выдал,
Если бы сын не мешал!

Мальчику жизни не жалко,
Гибель ему нипочем...
Мне продавать свою совесть
Совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут
И бросят в пучину вод -
А я научу шотландцев
Готовить старинный мед!.."

Сильный шотландский воин
Мальчика крепко связал
И бросил в открытое море
С прибрежных отвесных скал.

Волны над ним сомкнулись.
Замер последний крик...
И эхом ему ответил
С обрыва отец-старик:

"Правду сказал я, шотландцы,
От сына я ждал беды.
Не верил я в стойкость юных,
Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен.
Пускай со мной умрет
Моя святая тайна -
Мой вересковый мед!"


Роберт Льюис Стивенсон
"Вересковый мед. Шотландская баллада."
1891
Перевод Самуила Маршака,
впервые в журнале "Красная новь", 1941, № 2.

Ничего не предвещало грома. Шел себе симпозиум врачей.

Путин в уголке сидел, как дома, не вникая в таинство речей. Крупные чиновники Минздрава, дамы, возглавлявшие собес, у его колен сидели справа (кое-кто и на колени влез). Штатный оператор за треногой нехотя снимал видеоряд, как врачи разумно и помногу о своих успехах говорят. В микрофон зачитывались сводки, данные по разным городам. Пожилой фотограф делал фотки строгих лиц, сидящих по рядам. Воздух пах цветами и буфетом — где-то там, на нижнем этаже, повара готовились к фуршету, столь необходимому уже.

И когда почти уже казалось, что пора пройти на тот этаж, вышел на трибуну перед залом крайне подозрительный типаж. Вышел просто, как к фонтану в ГУМе, взяв большую папку, как скрижаль. Это был известный вольнодумец Леонид Михайлович Рошаль. Он забрался, зол и безрассуден, на трибуну, как на пьедестал. Растерялись все. И даже Путин как-то останавливать не стал. В зале чистом, светлом и огромном в тот же миг повисла тишина. Вечерок переставал быть томным. Обстановка делалась страшна. Стало ясно: он чего-то скажет. Замерли ученые мужи, ожидая несомненной лажи, клеветы, и беспардонной лжи.


Он сказал: коллеги, что ж такое? Может, нам устроить диалог? Нам в больницах не хватает коек из-за ваших министерских склок. Он сказал: зарплаты маловаты, медики живут почти что в долг. Он сказал: в больницах мало ваты. И к концу подходит валидол. Он сказал: людей пока что лечим, только стало очень тяжело. И лечить уже почти что нечем. Потому что не дают бабло. Он сказал: чиновники указы сочиняют на пятьсот страниц, а потом финансы раз от разу так и не доходят до больниц. Он сказал: у медсестер зарплаты не хватает просто ни на что и зимою белые халаты часто заменяют им пальто. Он сказал как откровенный циник: те, кто возглавляют наш Минздрав, ничего не смыслят в медицине. И скажите мне, что я не прав! И взглянув на Путина с тоскою, он развел руками: очень жаль. И покинул зал, махнув рукою, Леонид Михайлович Рошаль.

Он ушел. Зато осталась в зале, в воздухе повиснув между лож, сказанная доктором Рошалем дикая чудовищная ложь. Наглая — что ясно даже детям! Подлая — что видно по всему! Ложь, которой место в интернете, а не в государственном дому! Но не запятнать хвалу и славу! Мы дадим решительный отпор! И письмо сотрудников Минздрава понеслось вдогонку, как топор:

"Вэ-Вэ-Путин. Точка. В этом зале, запятая, очень вас любя, сказанное доктором Рошалем угнетает веру нас в себя. Мы — тире — не только в регионах, запятая, от всего лица нами разработанных законов, запятая, просто молодца! Укрепляя, запятая, множа, здравоохранению трудясь, вылезая прямо вон из кожи, он нас очернил прилюдно в грязь. Нам — тире — сидящим в кабинете, показав себя во всей красе, сильно уронил Рошаль свой рейтинг в виде палки в нашем колесе. Эта негативная оценка, отрицая наш большой успех, послужила как горох об стенку, ставя под сомнение нас всех! Вэ-Вэ-Путин! Очень будем рады, с целью укрупняться и расти попросить от всяческих нападок нашу честь надежно огрести! Дата подписания — сегодня. Подписали, выражая гнев, триста тысяч сто один работник Минсоцздравразвития РФ".

Леонид Каганов
2011

Легкомыслие! - Милый грех,

Милый спутник и враг мой милый!
Ты в глаза мои вбрызнул смех,
ты мазурку мне вбрызнул в жилы.

Научил не хранить кольца,
С кем бы Жизнь меня ни венчала!
Начинать наугад с конца,
И кончать еще до начала.

Быть как стебель и быть как сталь
В жизни, где мы так мало можем...
- Шоколадом лечить печаль,
И смеяться в лицо прохожим!

Марина Цветаева
1915

Отправляясь на Итаку, молись, чтобы путь был длинным,

полным открытий, радости, приключений.
Не страшись ни циклопов, ни лестригонов,
не бойся разгневанного Посейдона.
Помни: ты не столкнешься с ними,
покуда душой ты бодр и возвышен мыслью,
покуда возвышенное волненье
владеет тобой и питает сердце.
Ни циклопы, ни лестригоны,
ни разгневанный Посейдон не в силах
остановить тебя – если только
у тебя самого в душе они не гнездятся,
если твоя душа не вынудит их возникнуть.
Молись, чтоб путь оказался длинным,
с множеством летних дней, когда,
трепеща от счастья и предвкушенья,
на рассвете ты будешь вплывать впервые
в незнакомые гавани. Медли на Финикийских
базарах, толкайся в лавчонках, щупай
ткани, янтарь, перламутр, кораллы,
вещицы, сделанные из эбена,
скупай благовонья и притиранья,
притиранья и благовония всех сортов;
странствуй по городам Египта,
учись, все время учись у тех, кто обладает знаньем.
Постоянно помни про Итаку – ибо это
цель твоего путешествия. Не старайся
сократить его. Лучше наоборот
дать растянуться ему на годы,
чтоб достигнуть острова в старости обогащенным
опытом странствий, не ожидая
от Итаки никаких чудес.
Итака тебя привела в движенье.
Не будь ее, ты б не пустился в путь.
Больше она дать ничего не может.
Даже крайне убогой ты Итакой не обманут.
Умудренный опытом, всякое повидавший,
ты легко догадаешься, что Итака эта значит.

Константинос Кавафис
"Итака"
1911

Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать.

Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять. В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско, солнце оставило в волосах выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы. Витька с десятого этажа снова зовет купаться. Надо спешить со всех ног и глаз - вдруг убегут, оставят. Витька закончил четвертый класс - то есть почти что старый. Шорты с футболкой - простой наряд, яблоко взять на полдник. Витька научит меня нырять, он обещал, я помню. К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички. Нынче такая у нас жара - листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки. Витька - он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно. Вечер начнется, должно стемнеть. День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.

Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами. Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета. В августе буду уже студент, нынче - ни то, ни это. Хлеб получерствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен. Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме. Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма. Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки, только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше. Просто сестренка светла лицом, я тяжелей и злее, мы забираемся на крыльцо и запускаем змея. Вроде они уезжают в ночь, я провожу на поезд. Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс. Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.

Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет, теплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге - и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придет в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях. Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку. Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать...

Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета. Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться. Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве. Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу, я начинаю считать со ста, жизнь моя - с единицы. Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене. "Двадцать один", - бормочу сквозь сон. "Сорок", - смеется время. Сорок - и первая седина, сорок один - в больницу. Двадцать один - я живу одна, двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку, кто-нибудь ждет меня во дворе, кто-нибудь - на десятом. Десять - кончаю четвертый класс, завтрак можно не делать. Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять. Восемь - на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне...

Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.

Аля Кудряшева
конец 2000х

Хочется пить,

Но в колодцах замерзла вода.
Черные-черные дыры...
Из них не напиться.
Мы вязли в песке,
Потом соскользнули по лезвию льда.
Потом потеряли сознание и рукавицы.

Мы строили замок, а выстроили сортир.
Ошибка в проекте, но нам, как всегда, видней.
Пускай эта ночь сошьет мне лиловый мундир.
Я стану Хранителем Времени Сбора Камней.

Хорошие парни, но с ними не по пути.
Нет смысла идти, если главное - не упасть.
Я знаю, что я никогда не смогу найти
Все то, что, наверное, можно легко украсть.

Но я с малых лет не умею стоять в строю.
Меня слепит солнце, когда я смотрю на флаг.
И мне надоело протягивать вам свою
Открытую руку, чтоб снова пожать кулак.

Я снова смотрю, как сгорает дуга моста.
Последние волки бегут от меня в Тамбов.
Я новые краски хотел сберечь для холста,
А выкрасил ими ряды пограничных столбов.

Чужие шаги, стук копыт или скрип колес -
Ничто не смутит территорию тишины.
Отныне любой обращенный ко мне вопрос
Я буду расценивать, как объявленье войны.

Александр Башлачев
"Черные дыры"
1980s

В заботах каждого дня

Живу, - а душа под спудом
Каким-то пламенным чудом
Живет помимо меня.

И часто, спеша к трамваю
Иль над книгой лицо склоня,
Вдруг слышу ропот огня -
И глаза закрываю.

Владислав Ходасевич
1930е

Расположение вещей

На плоскости стола,
И преломление лучей,
И синий лед стекла.
Сюда — цветы, тюльпан и мак,
Бокал с вином — туда.
Скажи, ты счастлив?— Нет.— А так?
Почти.— А так?— О да!

Александр Кушнер
1970s

Евангелие от куста жасминового,

Дыша дождем и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея.

Так бел и мокр, так эти грозди светятся,
Так лепестки летят с дичка задетого.
Ты слеп и глух, когда тебе свидетельства
Чудес нужны еще, помимо этого.

Ты слеп и глух, и ищешь виноватого,
И сам готов кого-нибудь обидеть.
Но куст тебя заденет, бесноватого,
И ты начнешь и говорить, и видеть.

Александр Кушнер
1975

Спрашиваешь, как тут, на Итаке?

Как обычно: океан в окне.
Одиссей, вернувшийся к собаке,
Одиссей, вернувшийся ко мне,
о затерянном не краснобайствуй,
о затеянном не говори,
хватит описаний стран и странствий, —
расскажи, что у меня внутри.

Вера Павлова
1960s

Почему толпа? Кого приветствуют там?

Почему на осле, а не на коне-скакуне?
Кто приближается к иерусалимским вратам?
Да что вы кричите все? Растолкуйте мне!

Пропустите вперед! Я тоже хочу поглядеть,
я тоже хочу бросить ослу под копыта хитон!
Стражники - на стене. Под солнцем сияет медь.
Да скажет же кто-нибудь, наконец, кто он?

Как ловушка врата распахнуты. После - тьма.
Врата захлопнутся, не откроешь, и что тогда?
Да что вы все раскричались, словно сошли с ума?
Толпа хороша только тем, что рассеется без следа.

Град хорош и будет разрушен, а Божий Сын и пророк -
он тоже тем и хорош, что умрет на глазах у всех,
а воскреснет втайне. И это - хороший урок.
Труд Воскресенья возможен только во тьме, без помех.

Без криков осанна, вдали от любопытных глаз.
Даже стражники спят-сопят в непробудной ночи-тишине.
Пропустите меня вперед! Люди! В последний раз
спрашиваю, кто Он? Вразумите, скажите мне.

Борис Херсонский
2011

локомотив сигналит издалека

женщина чьи инициалы а к
скоро не будут принадлежать никому
смотрит на рельсы проложенные во тьму
женщина твердо решила что жизнь отстой
эту историю встарь описал толстой

поезд все ближе все нестерпимей рев
счастлив пролог но развязки сюжет суров
жизнь поджимая лапки глядит бледна
белочкой в сучьях на синий клинок полотна
только у смерти хватит на свете сил
вырубить локомотив чтоб не голосил

рвется парча сетчатки паучий шелк
спи электричество локомотив умолк
гаснут глаза глаголы и города
белочка прячется в листьях но голова
вполоборота словно шепча пока
море и все эти звезды и ты
а к

Алексей Цветков
2011

когда потом в ютубе ты найдешь

клип в треморе с трагическим портретом
который на плешивую похож
ондатру но тревога не об этом

или кривые в твиттере слова
или профайл в расселине фейсбука
тогда вбивай логин любовь сперва
пароль просрочен раньше был разлука

когда скрижаль забвения бела
соблазны старца детству не приснятся
как втолковать что музыка была
важнее слов кому впотьмах признаться

жизнь сорвалась но электроны длят
иллюзию под жадный хруст попкорна
в лице последним гасит люстры взгляд
и слово соль жаль музыка притворна

фейсбук на завтрак а ютуб врагу
кино как жизнь в конце убьют кого-то
под титры в дверь где на весь двор болото
и трупики ондатр на берегу

Алексей Цветков
2011

когда родимся и возьмемся жить,

нам жаловаться жизнь придет ночами:
зачем ее невидимая нить
трагически оборвана в начале?

кто помнит здесь, как не было его,
из нас позавчерашнего разлива?
вперед вперившееся большинство
не смотрит в эту сторону трусливо.

как убедить себя, что рождены
мы, а не вы, недостает ума нам.
что в списках, что с утра утверждены,
все имена проставлены обманом.

затеряна средь звездной кутерьмы,
в минусовой квадрант ведет кривая
вселенной, где отсутствовали мы,
всю вечность сами не подозревая.

осталось на гремучей мостовой
или в безлюдье полевой полыни
всегда гадать, где были мы с тобой,
когда еще нас не было в помине.

где нерожденных призраки сквозят,
будь мужествен, как поцелуй гвардейца.
стоять реверсом, к смерти быть назад,
и в эту бездну с ужасом глядеться.

Алексей Цветков
"Инверсия"
2011

неуместный нигде тропический город в котором дыхание бывших болот

перемешано с гарью с океаническим йодом кто твой щенок и ребёнок
лев изблёвывающий пресное в солёное под тёмным дождливым небом
у империи бесполезные плавники собаки и бесполезные крылья рыбы

кладбище велосипедов её композитор мартынов на входе в музей

люди твоя все пять миллионов лежащие в тихих ночных постелях
люди твоя фонарики в темноте посреди соляной водяной пустыни
душный город под сердцем твоим расцветает кровяная орхидея под утро
щурясь дети твои покидают дома ищут место для собственной жизни

раздвигаются стены проливы проулки звенят корабельные склянки

ты не время не город не место ты не человек не животное и не государство
орхидеи твои алым йодом горят под не рассветающим не темнеющим небом
ровно в шесть ясноглазые клерки твои выплёскиваются из офисных зданий
растекаются горячей чёрной водой а потом стекаются к северо-западу карты
довоенной плывут где зелёная гавань родник мировой амальгамы

это только твои так легко застревают стрекозы крикливые в тёплой мгновенной слюде.
ты один плавниками тяжёлого дряхлого льва шевелишь в предрассветной и тихой воде.

Станислав Львовский
"Сингапур"
2011

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачный балах,-
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть,-
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами,-
Только есть Одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.

Владислав Ходасевич
"Перед зеркалом"
1924

[Эпиграф:
Nel mezzo del cammin di nostra vita.
(На середине пути нашей жизни)]

Безумие природы сильнее человеческого ума.

Высотные волны сильней, чем высотные каменные дома.
Все равно - пружина ли лопнула, или кончен завод.
Гнев сильнее мысли. Горе сильнее забот
о хлебе насущном, который подаждь нам днесь,
и прости нам, что мы вчерашний съели не весь.

Прости, что корки не размочили, чтоб воробьям скормить,
что грешную землю наполнили - негде шагу ступить.
Ты был путеводной нитью, но мы оборвали нить.
Нет покоя и воли, не говоря уж о счастье. Не в
том дело, что там бушует - стихия или народный гнев,
не моргнешь и глазом, как попадешь туда,
куда Макар не гонял телячьи стада.

Там низкие облака и сосны до облаков.
Там рыщут стаи хищных веков, что брянских волков.
Там скрежет зубов и мрак - аминь во веки веков.
Там никто не нагнется, чтобы поднять с земли
драгоценные вещи, которые мы берегли.
Шприцы с остатками опия. Недокуренные бычки.
Страницы Истории, разорванные в клочки.

Борис Херсонский
2011

я их любил но всех сильней тебя

источницу системных неполадок
испытывал терпение тепла
поправ термодинамики порядок

проснувшись льдом из цельного куска
температуру чувствуешь иначе
в системе где из прошлых звезд близка
слепая к правилам теплоотдачи

на всех у кельвина от силы пять
в канун разлуки градусов под старость
пространству в заморозки умирать
не жалко зная что звезда осталась

чем дальше след в окраинную тьму
тем ярче в ночь ее режим рабочий
и поворот всем перечнем к нему
вчерашних очагов и средоточий

там впаянная в невозможный газ
вообразима пепельная птица
которой выпало в последний раз
увидеть с чем ей предстоит проститься

Алексей Цветков
2011

Jednom kapetanu

na Okeanu
ukrao talas lulu.
Obišao je mora sva
i pitao mnoge lađe
gde da ji nađe.
On sam lađom plovi,
napustili su ga mornari njegovi.
O njemu priča ceo mornarski rod
da je to neki fantom-brod
koji luta s tovarom blaga.
U stravi,
to kapetan stari
za lulom svojom traga.

Dragan Lukić
"KAPETANOVA LULA"
1980s

Моя любовь к тебе сейчас - слоненок,

Родившийся в Берлине иль Париже
И топающий ватными ступнями
По комнатам хозяина зверинца.

Не предлагай ему французских булок,
Не предлагай ему кочней капустных -
Он может съесть лишь дольку мандарина,
Кусочек сахару или конфету.

Не плачь, о нежная, что в тесной клетке
Он сделается посмеяньем черни,
Чтоб в нос ему пускали дым сигары
Приказчики под хохот мидинеток.

Не думай, милая, что день настанет,
Когда, взбесившись, разорвет он цепи
И побежит по улицам, и будет,
Как автобус, давить людей вопящих.

Нет, пусть тебе приснится он под утро
В парче и меди, в страусовых перьях,
Как тот, Великолепный, что когда-то
Нес к трепетному Риму Ганнибала.

Николай Гумилев
1921

С точки зрения русского путешественника, если уж приезжать

в чужую страну, так на танке, принуждая хозяев бежать
по зеленым холмам врассыпную,
к соседям, в страну иную,
оставляя скарб на земле:
готические соборы
и серебряные приборы
на резном дубовом столе.

Там на блюде лежит, не успев остыть, жареный дикий кабан.
Путешественник дает ему в пятак шелобан,
и кабан поджимает копытца,
и ненависть накопиться
успевает в брюхе, фаршированном трюфелями,
и наша песня вьется над выжженными полями,
пока победитель наполняет хрустальный стакан
неизвестным напитком - шнапсом или абсентом,
и счет ведет не копейкам, а евроцентам,
какой ни есть, мелкий, а чистоган.

Туризм без войны и торговли - дрянь. Экскурсовод
бодро ведет группу к истокам летейских вод.
Ладья Харона плывет по речке,
в ладье - печка, Емеля на печке,
все скулит, волшебную мамку щуку зовет.
Но щуки рыбы летейские зубасты не в меру,
бесполезно их обращать в русскую веру,
не поплывут у желаний наших на поводу,
не повелят воздвигнуться царским палатам,
не помогут бедняге разжиться коньком горбатым,
не составят компанию Данту в его аду.

С точки зрения русского путешественника все равно
вернется царь, будет править как встарь, веретено
будет вертеться-крутиться в светлице,
будет капля крови на пальце невинной девицы,
добрая фея придет, и все погрузится в сон -
и холмы Тосканы, и золото Рейна, и Парижское чрево.
Только дьякон не спит, все поет "Богородице, Дево!",
а выходит некрасовский, песней зовущийся стон.

Борис Херсонский
2011

Перед тем, как уснуть, он представляет себе Елизаветинские балы.

Высокие своды, натертые воском полы.
Золотой орнамент, как паутина, затягивает углы.

Голубой камзол, атласная алая лента, белый парик.
В мечтах ему тридцать - уже не юноша, но еще не старик.
Почему-то еще мелькает в прозрачной рубашечке Лиля Брик.

Она не отсюда, и все же лезет и дразнит взор,
выпуклости тела прекрасней альпийских гор.
Играет военный оркестр. Поет архиерейский хор.

Прекрасный фарфор, столовое серебро.
Седина, которая в голову и бес, который в ребро.
Свое мужское достоинство плюс чужое добро.

Так настоящие русские люди жили, и ты живешь
чистопородно, беспримесно, скучно, ядрена вошь,
где-то за океаном, свобода, делай что хош,

например, славистику преподавай, или пиши
силлабические стихи, дольником не греши.
Паче чумы - верлибр. В нем погибель русской души.

Перед сном мысли сливаются в мутноватый поток.
Не поймешь то ли питерский бал, то ли московский каток.
Ты один. Никто не видит, как дергается локоток

под простыней, выпирающий острым углом.
Жид ударился оземь, обернулся хохлом.
Над кроватью в рамке висит почетный диплом.

Борис Херсонский
2011

Лунае, нескароны,

На векавых вятрах
Наш, ад крыві чырвоны,
Ад болю белы, сцяг.

Наш бел-чырвона-белы,
Нябесны, вольны, смелы,
Наш бел-чырвона-белы,
Наш сцяг.

Бясконца наша мара аб свабодзе
Вядзе нас па зямлі і па вадзе,
Як сонца, што ніколі не заходзе,
Як зорка, што ніколі не ўпадзе.

Владимир Некляев
2010

сон напоминает его игра -

вентиляторные дуют ветры.
что ты заладил: жара, жара -
это, говорю, вертоград пресветлый,
зной, перетекающий из вчера
в медленное завтра, как полк ракетный
возит на параде, под шум офсетный,
толстого железного бога ра.

это дирижабль пролетел над мостом,
на борту имея клинописный лозунг.
это всё имперское входит в дом,
длится, не кончается - потом, потом -
жжёная резина, стоячий воздух.
в глиняных костюмах, в песке речном -
та же благодать, что в виноградных лозах.

умираешь? - впрочем, ты всегда мельчил,
сочинял ненужное, кривлялся сзади.
сложными движеньями достают мечи -
лучший балетмейстер год их учил.
дай на церемонию взглянуть. не кричи.
не спугни забвение, бога ради.

Геннадий Каневский
"вертоград"
2010

весной легко дружить со всеми.

и азиатский город весь,
как перевёрнутое время,
стекает медленно с небес,
и видишь, шторы отодвинув:
ответственный за тьму и свет,
среди двора стоит рахимов,
дурак пятидесяти лет.
ногой проделывает русла.
метлой вздымает кутерьму.
за русский письменный и устный
ему воздастся по уму
на ритуальной киноплёнке,
где кровь, наследница творца,
течёт себе
от нас в сторонке,
не
от-
во-
ра-
чи-
ва-
ет-
ся.

Геннадий Каневский
"рахимов"
2010

Изгряла е месечинка -

аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

Чи огряла в градинчица -
аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

В градинчица, Иринчица -
аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

Да си бере пъстри китки -
аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

Хем си бере, хем нарича,
Вземе ли те първо либе,
дваж да цъфнеш, триж да грейнеш -
аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

Вземе ли те чуждо либе,
да повехнеш, да посърнеш -
аляна, галяна, портокаляна,
блага душка медена, шекеряна.

Учат меня стариканы:

«Не ешь всю пайку хлеба с утра», -
Но ведь к обеду на ней, как икра,
Рыжие тараканы!
 
Но, покоряясь науке,
В конце концов привыкаешь и к ним;
Не в силах лишь я примириться с одним
Это без пуговиц брюки.
 
Илья Сельвинский
1919

Окно открыто ночью в расточительный сад,
А утром в ограниченный двор.
По вечерам здесь бывает зеленый салют,
А днем не бывает ничего.
Поскольку днем мы погружаемся на самое дно,
Куда нет ходу, потому что одно
Речное переливчатое немое кино,
Реликтовое слепое пятно...
Гори за сомкнутыми веками, волшебный фонарь,
Вращая шпульки света в темной воде.
Ужи, шестидесятники и прочая божья тварь
Теперь уже везде и нигде.
Теперь, смеясь, вы скатываетесь наперегонки
С крутого склона облачной горы,
Лисята, окуджавы, водяные жуки,
Высоцкие, бродские, бобры...

Мария Галина
2010

Кто никогда не видел журавлей,

Тот никогда не чувствовал потери,
Потери листьев в сумраке аллей,
Потери ощущения на теле
С утра прибереженного тепла
Горячки поцелуев троекратных,
Еще с весны немытого стекла,
Из дома до метро, потом обратно,
Сочится с неба тот полезный клей,
Который насмерть склеивает сутки.
Тот верит каждой патриаршей утке,
Кто никогда не видел журавлей.

Поехали со мной, я заплачу
За каждую прожитую маршрутку,
Я, знаешь, их считаю. Нет, шучу,
Но ты же понимаешь, в каждой шутке
Всегда есть то, что хочется сказать -
Достойное наследие Крылова.
Кто их считал - проехали Казань
И повернули по Садовой. Слово
Осталось в Метрополе, на углу.
Билетик превратился в оригами.
Нет не журавлик, просто нервность рук,
Поехали, поехали кругами
Ну, просто чтоб не мерзнуть на ветру.

Давай нырнем в метафорную глубь,
Завязнем в лабиринте аллегорий,
Чтоб избежать простуды между губ
Уже соприкоснувшихся легонько,
По-школьному, как будто невзначай.
В толпе, в час пик, случайно-неслучайно.
Прости, опять не знаю, как начать,
И избегаю лишних окончаний.

Плачу за выдох двадцать семь рублей,
Провал дверей, предательски зевнувший.
Кто никогда не видел журавлей,
Тот вряд ли машет утром, обернувшись
К единственному ясному окну
На кухне, там, в халатике махровом,
В дрожащем освещеньи монохромном,
Родные лица бережно мелькнут.

Стою, ища опору в рюкзаке,
Как богатырь перед былинным камнем,
Да, много нас стоит - и кто за кем,
С бесценными своими рюкзаками,
В пальто, что все объятия хранят,
Ко всем утратам на ходу готовясь.
Пошел направо - потерял коня,
Пошел налево - и зевнул автобус.
А дальше хуже - потерял ладью,
Проект, работу, нужного судью.
Но разве стоят пряник или кнут
Вот этих неприкаянных минут.

Поехали, поехали со мной,
Идем в автобус голубой, зеленый,
Я запах кофе чувствую спиной,
Твой взгляд, такой небесно-изумленный,
Остатки ночи, странная судьба,
Нельзя как раньше - хоть и раньше жил так,
Прикосновенье губ у края лба,
Там, где под кожей вздрагивает жилка,

Поехали, я памяти лишен,
И дня конец уже не за горами,
Деревья умирают голышом,
Без савана, но в золоте сгорая,
Поехали, в дороге веселей,
Вновь остановка, Боже, пусть не наша.
Кто никогда не видел журавлей,
смотри, смотри. Вот он кому-то машет.

Аля Кудряшева
"клин клином"
2010

Осень. Оголенность тополей

раздвигает коридор аллей
в нашем не-именьи. Ставни бьются
друг о друга. Туч невпроворот,
солнце забуксует. У ворот
лужа, как расколотое блюдце.

Спинка стула, платьица без плеч.
Ни тебя в них больше не облечь,
ни сестер, раздавшихся за лето.
Пальцы со следами до-ре-ми.
В бельэтаже хлопают дверьми,
будто бы палят из пистолета.

И моя над бронзовым узлом
пятерня, как посуху - веслом.
"Запираем" - кличут - "Запираем!"
Не рыдай, что будущего нет.
Это - тоже в перечне примет
места, именуемого Раем.

Запрягай же, жизнь моя сестра,
в бричку яблонь серую. Пора!
По проселкам, перелескам, гатям,
за семь верст некрашеных и вод,
к станции, туда, где небосвод
заколочен досками, покатим.

Ну, пошел же! Шляпу придержи
да под хвост не опускай вожжи.
Эх, целуйся, сталкивайся лбами!
То не в церковь белую к венцу -
прямо к света нашего концу,
точно в рощу вместе за грибами.

Иосиф Бродский
"В АЛЬБОМ НАТАЛЬИ СКАВРОНСКОЙ"
Октябрь 1969, Коктебель

У бездны той никто не выжил впрок:

Из сладких пут не выбрался Есенин,
Не выдал образованности Блок
И Мандельштам не выманил спасенья.

Разъятая на звуки тишина
Убога, безотрадна. Но однажды
Сияла Блоку полная луна,
А Мандельштаму — чаша жажды.

И все, кто мог мне руку протянуть
Из прошлого, — давно лежат в могиле.
Мне некого любить и обмануть.
А это мы. А это мы и были.

Виталий Пуханов
2010

На площади установлен медный конь на постаменте.

Всадник был сменным. Когда на троне
воцарялся новый герцог, на монументе
появлялась наследная статуя. Добро, не
приходилось часто менять, а после трех революций
традиция прервалась - конь остался без управленья,
как и само государство. Ни приказов, ни резолюций.
Но никто не высказывает ни малейшего сожаленья.

Здесь также имеется грязный трактир, старейший на континенте.

В нем сидели годами: жили-пили и умирали.
Выносили трупы. А мусор не убирали.
Археолог, историк, а то и культуролог-философ
в поисках истины роются в груде отбросов..

У входа в кабак - фонтан со статуей блюющего Аполлона.
Стоит. обнаженный, в венке, согнувшись над мраморной чашей.
Сзади его подпирает мраморная колонна.
А рвет его то салатом, то манной кашей,
в зависимости от того, что сегодня в меню. Реклама.

В чашу бросает монетку нарядная старая дама.

Бросьте и вы, чтоб скорей уехать отсюда
и никогда не вернуться - ни в этом, ни в будущем воплощенье.
Трактир закрывается. На кухне гремит посуда.
Вышибала просит освободить помещенье.

Борис Херсонский
"Путеводитель по несуществующим городам"
2010

Темнеют, свищут сумерки в пустыне.

Поля и океан...

Кто утолит в пустыне, на чужбине
Боль крестных ран?

Гляжу вперед, на черное Распятье
Среди дорог -

И простирает скорбные объятья
Почивший Бог.

Иван Бунин
Бретань, 1920

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером

подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь -- человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

ИБ
1989

Зимний вечер. Дрова

охваченные огнем -
как женская голова
ветреным ясным днем.

Как золотиться прядь,
слепотою грозя!
С лица ее не убрать.
И к лучшему, что нельзя.

Не провести пробор,
гребнем не разделить:
может открыться взор,
способный испепелить.

Я всматриваюсь в огонь.
На языке огня
раздается "не тронь"
и вспыхивает "меня!"

От этого - горячо.
Я слышу сквозь хруст в кости
захлебывающееся "еще!"
и бешеное "пусти!"

Пылай, пылай предо мной,
рваное, как блатной,
как безумный портной,
пламя еще одной

зимы! Я узнаю
патлы твои. Твою
завивку. В конце концов --
раскаленность щипцов!

Ты та же, какой была
прежде. Тебе не впрок
раздевшийся догола,
скинувший все швырок.

Только одной тебе
и свойственно, вещь губя,
приравниванье к судьбе
сжигаемого - себя!

Впивающееся в нутро,
взвивающееся вовне,
наряженное пестро,
мы снова наедине!

Это - твой жар, твой пыл!
Не отпирайся! Я
твой почерк не позабыл,
обугленные края.

Как ни скрывай черты,
но предаст тебя суть,
ибо никто, как ты,
не умел захлестнуть,

выдохнуться, воспрясть,
метнуться наперерез.
Назорею б та страсть,
воистину бы воскрес!

Пылай, полыхай, греши,
захлебывайся собой.
Как менада пляши
с закушенной губой.

Вой, трепещи, тряси
вволю плечом худым.
Тот, кто вверху еси,
да глотает твой дым!

Так рвутся, треща, шелка,
обнажая места.
То промелькнет щека,
то полыхнут уста.

Так рушатся корпуса,
так из развалин икр
прядают, небеса
вызвездив, сонмы искр.

Ты та же, какой была.
От судьбы, от жилья
после тебя - зола,
тусклые уголья,

холод, рассвет, снежок,
пляска замерзших розг.
И как сплошной ожог -
не удержавший мозг.

Иосиф Бродский
"Горение"
1981

Сарданапал, надменный азиат,

Зачем мой шкаф служил тебе жилищем?
Мы шествуем по улицам и свищем,
Сзывая всех в далекий райский сад.

Но сгнили их конкретные умы
В процессе потребления продуктов
Что им с того, что твой кузен кондуктор,
Наследный принц Уфы и Костромы.

Борис Гребенщиков
"Сарданапал"

Как живется вам с другою,-

Проще ведь?- Удар весла!-
Линией береговою
Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове
(По небу - не по водам)!
Души, души!- быть вам сестрами,
Не любовницами - вам!

Как живется вам с простою
Женщиною? Без божеств?
Государыню с престола
Свергши (с оного сошед),

Как живется вам - хлопочется -
Ежится? Встается - как ?
С пошлиной бессмертной пошлости
Как справляетесь, бедняк?

"Судорог да перебоев -
Хватит! Дом себе найму".
Как живется вам с любою -
Избранному моему!

Свойственнее и сьедобнее -
Снедь? Приестся - не пеняй...
Как живется вам с подобием -
Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,
Здешнею? Ребром - люба?
Стыд Зевесовой вожжою
Не охлестывает лба?

Как живется вам - здоровится -
Можется? Поется - как?
С язвою бессмертной совести
Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром
Рыночным? Оброк - крутой?
После мраморов Каррары
Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен
Бог - и начисто разбит!)
Как живется вам с сто-тысячной -
Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною
Сыты ли? К волшбам остыв,
Как живется вам с земною
Женщиною, без шестых

Чувств?..
Ну, за голову: счастливы?
Нет? В провале без глубин -
Как живется, милый? Тяжче ли,
Так же ли, как мне с другим?

Марина Цветаева
"Попытка ревности"
1924

* * *


Смерть – это мама.
Алексей Сальников  

Что-то болит и тянет в районе кредитной карты.
Боль отдаёт под рёбра, взгляд застилает.
"Так не бывает, – думаешь – так не бывает,
ещё два дня до зарплаты".

Думаешь: жизнь – это мама-пенсионерка,
ждёт со службы сына своего клерка,
жарит котлеты.
Котлеты стынут. Жизнь повторяет: "Ну где ты, где ты,
макароны слипаются, зачем я варила ужин?"
Ты только ей и нужен.

Жизнь – это типа Бородинская панорама,
где смешались все, кто прокляты и забыты.
Вот человек разглядывает своё копыто,
и вот как бы мама

наконец рожает тебя обратно.
Перед глазами проплывают радужные такие пятна.
Воздуха не хватает.
"Так не бывает", –
кто-то тобой произносит и умирает.

Жизнь теперь – элементарно скорая помощь,
летит сквозь пробки, разбрызгивая сирену.
"Лечить так лечить", – считают врачи, так проще,
пробегают сквозь стены,
как Рон Уизли и Гермиона Грейнджер.

Врач говорит сестре: "Я, блядь, тебе не техасский рейнджер.
Остановилась на хуй его кредитная карта.
А сегодня, – продолжает, – Восьмое марта.
Давай не будем портить праздник его банку и кредиторам".
Врач разрешает шофёру заняться пока мотором,
достаёт стимулятор кредитки, растворы, жгут,
думает: "Медсестра сегодня пиздатая",
работает, как в кино, потом говорит: "Девятое.
Время смерти ноль ноль ноль две. Зер гут".

Василий Чепелев
2010

Прощальний дар осіннього тепла

тремтливу нам мелодію залишить,
І ноти в звивках листя хтось напише
Для дощика - сумного скрипаля...