Это третья сюита из Книги Конца,

формульный опыт рисунков исчезновений секунд -
наносить на них ноту со звоном и пускать по ветрам,
Океан возьмёт.
И опустит ко дну глубоко-глубоко
по пяти линейкам от всех возможных ушей -
готово всё.
Там и пюпитры, и оркестр, и дирижер,
есть струнные рыбы, тарелки, виолончель,
отзвук и позывные, может быть - Луне,
м. б. луне, а м. б. и мне, -
Пузыри Земли.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не уходи, подожди, пережди уход
первозвучных гамм.



2

Под полуцельсным небом не живут снегири,
Наша Крепость на куриных ногах,
наши слоны стреножены и солому жуют рабы,
что же мы стережем, эти льды, этот съеденный муравьями каркас,
эти каски заржавленные, эту поллюцию в мордах и сапогах,
глинозём отравленный, где ни колоска,
это за них мы стояли насмерть и стою на смерть?
Отзвенели серебряных труб веера,
эти флейты закупоренные да диктофоны лжи,
что уж там тренькать, я вены испепелил,
грезилось всё ж об Анналах, вот и получай - онал...
В Токио высадились вороны с размахом крыл в 1 м.
Их 300 тыс!
Близятся Дафна дю Мюрье и Хичкок.



3

Ну-ну. Посмотри.
На блистающем небе горят янтари,
но не лейкоцит!
И ходи по ковру как эксгибиционист, -
нету мантий!
Ну на улицах пусть, а глянешь в глазок, -
нету голых!
Забинтованы в джинсы.
Я оторвался от жизни и пуговицей сижу плашмя.
Ты пришей.
Не швея.



4

Я был сапожок, калигула, бешеный щенок,
танковые дивизии ЭСЭС шли и шли,
к бою готовятся дети-убийцы и дрессированные псы,
нам дают по бутыли горючей смеси а псам повязывают восемь гранат,
а Армии Побед стоят и стоят.
И вот мы бежим под танки (дети и псы!),
угол стрельбы танковых пушек выше и нас не догнать пальбой,
нас сотни, и псы бросаются под гусеницы без ошибок, взрывы там и сям,
а дети встают во весь рост и бросают в танки бутыль 1 л. -
пылают! и, ослепленные, месят юные тельца
(мне было 8-9, а вообще-то пяти-тринадцати лет).
И вот раздаётся громокипящее «Ура» -
это под знаменами с оркестром наши героические полки,
рёвы орудий и звон «Катюш»!..
только вот танки-то взорваны, а останки ушли,
всем выдают медали «Славы» и привинчивают Красную Звезду,
офицерам и генералам - аксельбант,
а бешеным щенкам по полкотелка
пшенки, с морозцем. От 200-от к примеру нас остается 3.



5

Печали плеч и губ трегубость,
союз Луны и глаз и ягод - сад,
у карт ложатся на клеенку трефы,
Звезда как ваза доверху полна солдат.
Они в ногтях, полны мортир в карманах,
их каски циферблатные и гриб,
марш-марш бумажные в шелках кондоры,
их груди шоколадные гравюр!



6

И вот мне снится и снится одно и то ж.
Как бегут по смерзшемуся глинозему эн-эн тысяч детей,
русскихпольскихеврейскихцыганскихвенгерских и пр.
«освобожденных от фашизма стран»,
в шинелях не по росту снятых с убитых в трофейных башмаках
гигантских, те вылетают с ног, и бегут босиком,
шинели слетают и бегут в одних трусах,
вьются снега, ливни стоят столбом,
бьют пулеметы и мины а мы бежим и бежим,
безоружные, а следом топочут герои Побед.
Я просыпаюсь, снимаю мини-кошмар вином,
и вижу в полутьме расстрелы детей-убийц.
О дети, дети, дунайские волны и вальс в лесу прифронтовом!
Нас не было, мы - авторизованный перевод - из снов...



7

В этот светлый век я один жесток,
остальные сеют цветы румян,
им оставим сей маскарадный жест...
- Йо-хо-хо! -
и бутылка Рима!



8

Идём. Протяни мне руку за бедные образцы
ночи, оплаканной мириадами сов,
может быть, будет неожиданный вал
и астероид как медноскальный подплывет,
выйдем, и сядем на табуретки и улетим
и прицепив на крюк свой дом и сад и сарай.



9

Я ястребов глажу, и пылью покрыто перо,
нет, не Луна, а пробито их темя и кем?
я же сам ягодами кормил дроздов,
разве они поют необученные, их место - клетка, я их учил, и что ж?
ищущий Ядерный Гриб, Над мирный Зонт, - вот и нашел сморчков -
ищущий боя гений, темя пробито, слёг.
Утром возьмусь за лопату, им не дотянуть...



10

Разве ты объяснишь кеглям на двух башмаках
у Скорлупы Земли?
Их собьют, а они опять
встанут, покачиваясь как Ваньки-Встаньки бдить.



11

Поющий о смерти - заклинает жизнь,
ты еще пройдешь через сто сетей,
ты еще запоешь как буйвол недоенный, - о! да и пою
уж 50 - так,
уж 50 лет, уж скоро (е. б. ж.) - 65.
Эта песнь не о себе.
так поют камни, а птицы - не так,
раковины морей - так, а дельфины - не так,
Огненная Земля - не так, и Антарктида - так.
Суммируем: автор поёт как пообанный,
он - Антимир и мутак.
Не мозговито.



12

Я славлю тавто, а логию - нет.
Я пел Тому на зад 300 млн лет.
Я видел как бились боги и титаны - болт о болт,
и у них был слабый волосяной покров, как у людей.
Я видел как люди мутировали в обезьян,
от атомных взрывов и с жалобами бежали ко мне,
я рассудил, что мясная пища
и жарил их на гвозде,
всё поколенье обезьян-мутантов истребя.
Я сделал из грязи людей и опять вдохнул им в рот кислород:
прошло 10 млрд лет, и вот они опять мутируют в обезьян.
Смотрю на этот этап с любовью (себе на уме!),
идеализм конечно ж, но зато не конец, -
гвоздь мой цел в шкатулке а огня хоть отбавляй.



13

Прими же правду мироустроенного естества,
две пичужки, сидя на раме, открытой в сад,
и болтают, смеясь, и посматривают в меня - миг-миг!
а на поэтов смотрю как на помои, сливаемые изо рта в рот,
этот «лиризм» и «тепло» их - челюстная слюна - еще та!
или же нечто вроде лесбийства - сосанье грудей - у Нянь.
Ложась на ню, я надеваю бронежилет,
кончаю - и приставляю ей к виску и нажимаю курок,
что делать, денди, - это рок.
И мнится мне...
И мнится мне, музыколог пуль, - уж не будет турнирных войн,
всё растворится в бесчестье «точечных бомб»,
ни одна Армия в Мире не способна на клинч...
С неба ничего не падает, кроме льда.



14

Если встать на колени, молясь миражу,
позвонки костенеют, морозится мозг,
онемеют и чресла, т. д. и т. п.
На колени поставлен 2000 лет
тот, кто гордое носит «золотой миллиард»,
и согбенные спины оплавил им жир.
и уж кажется, не подняться с колен
никогда, никогда, никогда.



15

Никогда не говори: никогда, никогда, никогда.
Но всегда! Только третий петух запоёт, и встают
батальоны войны за алмазом алмаз
и идут как Духи по Шару, звеня головой,
и трубит Черный Зверь Гавриил,
полководец Трубы,
и число его звонко: 999, он - ЗВЕРЬ,
а число людомасс от Него:
999 - полнота,
Зеркало.
Перевертыш:
666.
Вот число людомасс: - 666; шестерня.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не называй. Сказанное громко отодвигает тебя в небытие...



16

Матка Надия, береги!
этот клён из живописи из зубцов,
пронизанный, алый, парашютист,
не разбей! эти ивы снежнозеленые, аквариум - над ним,
где чередуются шелк, кадмий и ультрамарин,
замерли листья, тонкообразны, цветя,
где их будут топотом бить...
Идут! и далекий Идол свистит им в рот,
стой, тот кто идёт!



17

Не упускай. Эту осень, еще зелены дожди,
этот сентябрь, он магичен и красочность впереди,
и в желтокрасных шелках будет небесный свод
и земной порошок.
И будет Небо - необъективно и вольет иглой тебе Новую Луну,
Новую Луну, Зюлейку-Сатану.
И ты будешь как прежде со своей седою головой,
и смотреть, запрокидываясь, блеск голубых Рыб,
с седою головой - звук горловой.
Горизонтальные птицы, ноги поджаты у них
как губы у женщин, и те и те улетают на Юг,
да наждачные пилы - когти точить,
да леденящий эпос генеалогических фраз.
Кого ты приманил, кого прилунил?



18

Затмение Луны (полноценной), и она оранжевая - рубин,
повсюду в садах жгут дым голубой, и я задыхаюсь от,
я неумен созерцать, а движенья сжигают яд,
но не успокаивают...
Сад полон:
от заменителей звеёд до оловянных яблок -
всё тут.
А я б променял эту плодность на бокалы вин на каждом суку,
чтоб звенели они мерцая как маятники и - всегда,
и я б ходил просыпаясь и пил допоздна то коньяк, то бенедиктин,
и было б мне лучше от этого чем от всего.
То ликер шерри-бренди то водку с перцовым стручком,
то чешский ром то британский джин то виски без льдин,
и было б мне лучше чем без всего.
Я б променял свою жизнь, полную т. ск. книг из соловьев и комет
на цистерну сивухи (картофельной!) 70°,
и пил бы из шланга (вот уж где дух, так Дух!),
и мне было б лучше и было б мне лучше - окостенеть.
Но сурово. Из щели Крыса высовывает Золотой Hoc, -
не пахну ль я бальзамом? -
о нет, о нет!



19

Не приманил, не прилунил,
нет октав.
Вялозеленые листья приспускают зонты,
призраки сеют капли, их семена.
Можно б раздвинуть тучи, как штору, но в ней нет дней,
а календарные дни как санитарные иглы идут шаг в шаг,
океаны мерзнут, их транзитный язык, -
не ахти. Эти этюды оставь...
Метутся листочки рук и ног.



20

Но есть иная жизнь, где нет Начал,
союз луны и глаз и вёсла сада,
где страсть новорождённая как ночь,
и с сигаретой дочери Содома.
Здесь я чужой среди домов и плит,
поставленных с окнами вертикально,
и не течет по морю черный плот,
и запах вин как золото литое.
И запах роз душицы и мелисс
как говорится в этом Доме Жизни,
где тени с лестниц ходят как моря,
и звуковые груди юных женщин.
О бедный бредный Мир из клаузул,
мне нужен чек на выходы с судьбою,
а я лечу как вынутый кинжал,
в давным-давно покончивший с собою.

Виктор Соснора
"999–666"
июнь 2000 – апрель 2001

Если, - то что будут делать тюльпаны,

лилии с молоточками, вишни и сливы,
стёкла в окна́х, глобусы ламп и треножник
с пчелами на меду, и бассейн, и жаровня?
я не смогу быть ни с кем ни в одной из комнат,
твой сад заморозит и ветры сломают,
камни у дома сперва разойдутся и рухнут,
псы одичают, и эту Луну не увижу, -
все, что любила ты, и то, что меня не любила.

Виктор Соснора (1936-2019)
1999

Над Ладогой пылала мгла,

и, следовательно — алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная — арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями).
И ворон,
воин-сарацин
чернел,
налево ковыляя.

И кроме — не было ворон.
С ним некому — соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

Виктор Соснора
"Начало ночи"
1963-64

В муравейнике труд муравьиных семей.

Сон летает за эхом.
Кто? кукушка живет или сам соловей
в хитром храмике этом?

О каком композиторе-чудаке
плачет флейта-комарик?
"Мяу" кошки на чьем-то ничьем чердаке,
и не снятся кошмары.

Только с некоторых мне мерещатся пор
журавлиные гусли,
как хорош этот не человеческий хор
этих грешников грусти.

Наши быстрые буквицы - мир неживой:
сколько лавров и терний!
Ничего не осталось у нас, ничего -
и ни тем, и ни тени.

Наши буквицы - бой петушиных корон,
ни сомнений, ни солнца.
Лишь летучие мыши мигают крылом.
Да свинцовые совы.

Так случается: лопнул огромный орех -
лишь скорлупка-пустышка.
Кто-то в мае аукнул, а лишь в январе
кто-то отклик услышал.

В озерцах у озер камышинки-камыш.
И с гримасами мимов
смотрят рыбы... А ты, паучонок, кружишь
в нашем шарике мыльном.

Солнце село. И цвет у небес нефтяной.
Что бормочет береза?
Затаился. Не страшно тебе? Ничего,-
вот и сердце не бьется...

Виктор Соснора
"Вечер в лесу"
1972

На рассвете, когда просветляется тьма

и снежинками сна золотится туман,
спят цыплята, овцы и люди,
приблизительно в пять васильки расцвели,
из листвы, по тропинке, за травами, шли
красная лошадь и белый пудель.

Это было: петух почему-то молчал,
аист клювом, как маятником, качал,
чуть шумели сады-огороды.
У стрекоз и кузнечиков - вопли, война,
возносился из воздуха запах вина,
как варенья из черной смороды.

Приблизительно в пять и минут через пять
те, кто спал, перестал почему-либо спать,
у колодцев с ведрами люди.
На копытах коровы. Уже развели
разговор поросята. И все-таки шли
красная лошадь и белый пудель.

И откуда взялись? И вдвоем почему?
Пусть бы шли, как все лошади, по одному.
Ну а пудель откуда?
Это было так странно - ни се и ни то,
то, что шли и что их не увидел никто,-
это, может быть, чудо из чуда.

На фруктовых деревьях дышали дрозды,
на овсе опадала роса, как дожди,
сенокосили косами люди.
Самолет - сам летел. Шмель - крылом шевелил.
Козлоногое - блеяло... Шли и ушли
красная лошадь и белый пудель.

День прошел, как все дни в истечении дней,
не короче моих и чужих не длинней.
Много солнца и много неба.
Зазвучал колокольчик: вернулся пастух.
"Кукареку",- прокаркал прекрасный петух.
Ох и овцы у нас! - просят хлеба.

И опять золотилась закатная тьма,
и чаинками сна растворялся туман,
и варили варево люди.
В очагах возгорались из искры огни,
Было грустно и мне: я-то знал, кто они
красная лошадь и белый пудель.

Виктор Соснора
"Латвиская баллада"
1972

Первый снег.

Пересмех
перевертышей-снежинок
над лепными урнами.
И снижение снежинок
до земного уровня.
Первый снег.
Пар от рек.
В воду - белые занозы.
Как заносит велотрек,
первый снег заносит.
С первым снегом.
С первым следом.

Здания под слоем снега
запылают камельками.
Здания задразнят небо:
Эх, вы камни, камни, камни! -

А по каменным палатам
ходят белые цыплята,
прыгают -
превыше крыш!
Кыш!
Кыш!
Кыш!

Виктор Соснора
"Первый снег"
1960е

Рисование ню, если она как гипноз,

молодое лицо как мясо, фляги не дрогнут,
я кладу ее на пол, мажу спичкой с бензином, и что ж?
жир сливается ливнем, и ню, как говорится, пылает.
Флегма в прыжке, взвивается гонгом огня,
то катается по углам, то летает под абажуром,
талия тут же худеет, ножки годятся карандашу,
не как гимнастка и балерина, - бубен мистерий!
Эти линии плясок в сиянии искр,
ребра белые уж проступают и конус у бедер очищен,
и сквозь факел рисую мгновенья лист за листом,
кости тлеют в тазу, угли как угли.
Я лаконичен, метод не нов, Буонаротти Микель,
если модель не деймос, создаем динамичные позы,
только хаос огня возбудит дуновенье штриха,
ну, а пепел несу в унитаз и смываю.

Виктор Соснора
Из книги стихов "Куда пошел? И где окно?"
1999