это не о тебе и не о тебе и не о тебе

кожа будто натертая огурцом
голос будто натертый воском
уверенность в себе отполированная до блеска

иногда мне хочется походить на тебя
молодость говорящая только о себе
видящая только себя обманывающая себя

дождь заканчивается кошки бегут в траве
бегут в траве
дети разные другие маленькие существа
их, говорят, нужно любить

их, говорят, видят во сне к несчастью

2

холодное лето – люблю повторять несколько раз подряд,
холодное лето холодное лето холодное лето

этим холодным летом мы читали стихи о насилии
покупали сыр помидоры пакетики с красным перцем
готовили ужины старались казаться нормальными
последнее как всегда почти получалось
если люди не подходили к нам слишком близко

это слишком холодное лето
чтобы что-то могло вырасти дать цветы плоды семена
стать запомнившимся

мама по телефону спрашивает
нужно ли мне насушить укропа на зиму
это холодное и сырое лето укроп растет хорошо
его будет много нельзя дать пропасть хотя бы ему убеждает

любовь растет три года потом высыхает остается
большим легким нелепым мешочком укропа
с того самого холодного лета

когда заранее знаешь:
в итоге все равно придется его взять
в итоге все равно придется его выбросить

3

хочу купить красное платье из контекстной рекламы
похожее на перевернутый воздушный шар вот это вот длинное
многообещающе-бесформенное с большими карманами
в них можно положить расческу и деньги
все время про них забывать потом находить опять забывать
потом постирать вместе с ними или успеть выложить перед стиркой
сфотографироваться в красном платье
на фоне чужого желтого велосипеда выложить в фейсбуке
быть на фотографии молодой и красивой
знать что тебе нужно для того
чтобы быть молодой и красивой:

красное платье желтый велосипед
шестнадцать раз сделанный один и тот же кадр

какое лето, пишут все, давно такого не было

из шестнадцати кадров я узнаю себя только на одном

Екатерина Симонова
"Холодное лето"
2019

Отключили горячую воду.

Третий день кипятим воду в большой кастрюле,
В которую я обычно складываю свежие беляши,
Возимся с тазиком, моемся в нелепых позах, стараемся
Не думать о том, как глупо выглядим со стороны,
Стукаемся больно локтем, коленом, плечом
О край остывающего тазика, холодной ванны.
Горячей воды всегда не хватает.
Совсем измучились, раздражаемся.
Сколько так еще будет – не знает никто.
Обещали включить в пятницу, но, сами знаете,
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Выливаешь в таз очередную кастрюлю,
Пробуешь рукой, морщишься,
Бормочешь под нос: любое домашнее бедствие, как любовь.
Так и она: то чересчур горячо, то слишком холодно,
Больно стукаешься локтем, плечом,
Сердцем, взглядом, но все равно продолжаешь
Опускать руки в воду, обжигаться,
Терпеть, замирать ненадолго, согреваясь,
Чувствовать безнадежно, как все остывает,
Знать, что, как всегда, любви не хватило, выходить замерзшим,
Вспоминать то, что никогда не хочется помнить -
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Екатерина Симонова
Олечке Торопчиной
2019

Город оказался таким, какие мы любим:

Разбегающиеся наивные улочки, кусты с бесконечными цветами,
Перевешивающимися, переливающимися через ограду,
Маленькие окна, открытые, с надутыми белыми занавесками,
Маленькая площадь с невысоким высохшим фонтаном,
Маленькие магазинчики, забитые вещами и сладостями.
Когда устали, сели в маленьком кафе, вкусно ели,
Порции оказались неожиданно большими, однако
Мы были так голодны, что они показались нам маленькими,
Выпили пива – не чтобы выпить, а немного,
Чтобы почувствовать вкус, становилось жарко, после
Нашли маленькую бордовую церковь
С крошечным садиком, в садике почему-то
Была похоронена красивая русская женщина,
Мы никогда не узнаем, кто она, но это неважно,
Мы сели на скамью, разделили на двоих одну марципанку,
Было тихо, только чуть слышно было
Маленький ветер и маленьких птичек в листве над нами,
Мы поглядели друг на друга, обменялись
Маленькими улыбками, маленьким пожатием рук,
Закрыли глаза, рядом, как всегда, рядом,
Я хотела сказать, но было так тихо и лень, и я не сказала:

Все-таки нет ничего важнее маленькой жизни, поскольку
Сохранять ее на самом деле гораздо труднее, чем терять и гореть,
Искать, взлетать, падать, снова надеяться, эти большие люди
Живут и умирают, так и не поняв самое важное:
Без наших маленьких жизней не было бы их большой,
Той самой, о которой мы читали, о которой слышали от других,
Которую видели в интернете,
О которой иногда тайком мечтали, но
Которой никогда по-настоящему не хотели.

Екатерина Симонова
2019

Напишешь стихотворение, похожее на предыдущее,

на обратном пути заглянешь в чужое окно:
ничего не делают, отталкивают, вздыхают,
как всегда, кажутся сном.

Вот так вот и проходит маленькая моя
жизнь – от взгляда тайком
до стихотворения, похожего на меня,
и остается в нем.

Екатерина Симонова
2018

9 ноября 1911 года Нина Ивановна Петровская

уезжает в Италию. Ее провожают:
Ходасевич (трезвый), Брюсов (с коньяком),
сам коньяк – последний здесь навсегда, прощание тоже навсегда,
ноябрьский газово-голубоватый воздух,
паровозный пар, запахи привокзального буфета, скорого снега,
слова «бедная, бедная, бедная»,
никем не произнесенные вслух,
потому что и так все ясно, и уже все равно.

Так заканчивается путешествие Нины Ивановны Петровской
по ее личной внутренней московской Монголии и
наконец начинается настоящая жизнь,
непочтительная дорога в почтительное небытие:
эти клоповные гостиницы с номерами на пятом и шестом этаже,
черное платье, протертое и лоснящееся на локтях,
цветущие каштаны в Париже,
шитье мужского белья ночами напролет,
алкоголь, много алкоголя, спасибо тебе, алкоголь, за то, что ты есть,
за то, что есть хотя бы ты,
белый порошок забытья,
золотой порошок наступающего утра,
Рим ликующий, похожий на разломленную кукурузную лепешку,
попрошайка-Варшава, вальсировать в стоптанных ботинках,
Подайхристаради, как я тебя ненавижу, помню,
как хочу увидеть, как не хочу больше встретить тебя никогда,
и я пишу тебе, чтобы ты знал,
что ненавидеть тебя так же прекрасно, как и любить:
внутри становится горячо и багрово,
каждое письмо к тебе –
палец, истыканный ржавой булавкой,
нужно бы вымыть голову, выстирать бельё и чулки,
поесть, зачем поесть?, что такое – «есть»?,
засохший кусочек сыра, так и не заваренный чай, открытый газ,
спасибо тебе: за то, что ты был, спасибо тебе
за то, что меня наконец нет,
за то, что слов более не осталось, наконец все ясно,
поэтому уже все равно.

Февраль, похожий на влажную свежую гуашь на сухом языке,
на бедную фиалку в окне напротив.

Екатерина Симонова
2018

Вера Холодная смотрит с экрана,

Глаза ее глубоки, как горе
Черноморское, брошенное, дорогое,
Вокруг смеются и обнимаются дураки.

Потом выходишь на мокрый Невский,
Тебя провожает разбитое фортепьяно -
Все та же женщина, замирающе, невыносимо, пьяно
Предлагающая вернуться, раздеться.

Это все мы уже проходили.
Холодно. Ты выкуриваешь уже которую папиросу,
И ни у кого не возникает даже вопроса,
Что же ты тогда сделал.

Екатерина Симонова
Из цикла
"Синематограф"
3.
2011

вот так вот и оживает то, что, казалось, давно ушло:

неузнаваемый воздух, голая линия деревьев на горизонте,
как птичий след на снегу, немного крови,
железнодорожный стук в отдаленье, водонапорная башня,
ржавые потеки на стенах, холод, названный движением,
потерей, тоской по утраченному:

несмотря на то, что тень не равна человеку,
человек равен своей тени.

Екатерина Симонова
"Любовь"
2016

все начинается и заканчивается в саду,

повторяющемся изо дня в день,
отдыхающие сидят на самом виду,
наслаждаются воздухом, отбрасывают тень,

скатывают самих себя рулоном в позднюю темноту,
нарисованную на мокрой бумаге воды,
скомканной ветром, прибитой к стволу
прибрежному, то ли ива, то ли боярышник, его листы

лодочками погребальными поднимаются вверх.
какая печаль, моя дорогая, какая моя дорогая печаль
не обнимает тебя, напоминая всех тех,
кого тебе больше не жаль.

чье сожаление прикасается к твоему лбу бесцветным перстом,
заставляя забыть, но оставляя печать.
ты просто сидишь и смотришь, как за воздушным стеклом
вода оголяет тебе кусочек плеча.

Екатерина Симонова
из книги "Елена. Яблоко и рука"
Ailuros Pubishing
New York 2015
c.42

Елизавета Петровна последние месяцы жизни

провела рядом с иконой,
которой она особенно доверяла:
советовалась с ней, каялась перед ней, молилась, засыпала
при тусклом лампадном огоньке, пугаясь
косого мокрого снега за окном.

Когда я гляжу на себя в зеркало – вижу, как постепенно время
растворяет мое лицо в стране слепых, в городе мертвых
вместо меня оставляя на обозренье
мутную позолоту эпохи,
темные доски прошлого
с трещиной наискосок –
через левую руку, щеку, правое веко,
голубка в глубине,
красного яблока на столе пустом,
ничего, кроме меня,
ничего после меня,
никого, перед кем можно было бы каяться,
ради кого сожалеть об увиденном –
так и ты смотришь на меня, как в зеркало,
постепенно меня теряя в себе.

Екатерина Симонова
2015

яства, яственность, страх.

ответь, почему ты глядишь с такой тоской,
как будто я – отражение твоей последней любви,
гранатовое зерно, проносимое мимо рта,
упущенная верность, нежеланное
желание, связывающее в узел,
заставляющее содрогаться
от ужаса: где же ты, где, любимая,
почему не объемлешь меня своими
покровами разноцветными, погребальными,
животом, грудью, голосом
оставь меня, отойди,
вернись,
не повторяй того, что было сказано.

Екатерина Симонова
2014

Осталась женщина – закончились слова.

Сиянье севера, о, питерская йога! –
Дрянной коньяк. У каменного льва
Замри, мгновенье: я прошу немного.
Как город гол и вымучен дождем.
Я сдохну в нем и опоздаю снова
На десять лет. Е.Т. был прав. Спасем
Культуру, блядь, заблудшую корову.
И слава нас, скуля, уволочет –
Растрепанных с немытою посудой –
В библиотечный срам и прибогемный сброд,
Под пресный взгляд читающего будды.
…Но, может быть, меня и занесло.
Фарфор Невы разбит: ты помнишь это?
Сезон дерьма. Закончились слова. И шло
Две тысячи второе лето.

Екатерина Симонова
"Северная элегия"
2002

И время схлынет кровью и водой.

Забыт смычок на нежной партитуре.
Не пластырем залеплен рот – тобой.
Но ты осталась. Мы такие дуры.
Я не рожу. Я – это только я.
Ты станешь старой. Нам не породниться.
Но на двоих – одна в веках скамья
И явная, как задница, больница.
Но просыпаться в страхе по утрам
И прижимать к себе – седую, злую,
Родную, ненавижу, не отдам –
Два твердых мула в лошадиной сбруе.
И музы розами нам веки отобьют,
Нас выбросят, как тапочки пустые.
И в грязном мраморе мы, слипшись, встанем тут –
Смиренные, а значит – не живые.

Екатерина Симонова
"Северная элегия. 2."
2002

1. Бабушка мазала гусиным жиром

мои обмороженные щеки, приговаривала:
«не вертись, потерпи, сейчас неприятно,
зато потом будет легче».

я выросла, бабушка умерла, но я все так же
продолжаю терпеть, если что-то мне неприятно,
потому что в детстве так меня научили.
если же забываю об этом,
то потом очень бывает стыдно.

не знаю, зачем пишу об этом,
потому что хотелось говорить о другом:
какой был в субботу ветер,
что я замерзала, несмотря на две кофты и куртку,
но домой все равно не хотелось,
потому что качались у берега две синие лодки,
потому что в ржавой воде пруда
человек терпеливо удил нержавейку-рыбу,
потому что в пустых скворечниках этого парка
никогда никого не было и не будет.

2
Света почти не было, будто кто-то уменьшил
свет настольной лампы, накинул на птичью клетку
серый платок, и отражались в окнах
облака, ветки, листья, будто окон
и не было вовсе, точнее,
не было ничего внутри дома:
ни разрозненных выцветших хрупких чашек,
ни подоконных сиреневых, розовых, белых фиалок,
ни пластмассовой коричневой, но прозрачной
статуэтки то ли хорька, то ли бобра,
никакого хлама, милого сердцу,
собираемого годами, десятилетиями,
так что становится и не нужен, а выбросить жалко,
кому-то отдать – еще жальче, еще больнее,
потому что как можно представить
чужие взгляды, чужие руки, чужой запах
на своих вещах, ставших семьею
больше семьи, определенной тебе бессмысленною,
беспамятною природой.

3
Когда меня больше не будет, не бойтесь
говорить обо мне дурное, поскольку дурное -
это всего лишь часть человека, возможно -
лучшая, потому что она искренней всего остального.

Что такого, в том, что была злоязычна,
слабохарактерна, глуповата,
эгоистична (впрочем, эгоистичны все люди)?
это не главное, потому что
жить было весело, даже если и страшно.

Вот они, мои радости, обидные для других, простые:
перстни с железными лицами и разными янтарями,
тепло женщины, сидящей рядом со мною,
свежий пирог, большой город, говорящий с нами

обо всем, желающий нам дурного больше,
чем мы сможем сделать сами,
и искушение это – не лучшая ли радость,
забранная с собою.

4
Тон письма становится совсем ровным,
как будто меня ничего не тревожит –
конечно, тревожит,
просто река время несет меня, не спрашивая разрешенья,
не интересуясь моей тревогой,
и это меня успокаивает, как ни странно.

да, соглашаюсь, сравненье
реки со временем хрестоматийно, вышло давно из моды,
но что поделать, если
время – это река, одна из многих,
и чем дольше живешь, тем более понимаешь,
что все реки устают в свое время
и все усталые реки в свое время втекают в великое море.

существует ли время,
уставшее от себя самого?
существут ли люди
уставшего времени
или мы просто
призраки, пытающие себя разглядеть в старом зеркале,
помутневшем, треснувшем, обрамленном.

Екатерина Симонова
"Описание ожидания"
2014

все выходит не так, как должно быть:

Психея спит, не дождавшись лица твоего,
просто спит, позабыв про жизнь,
где любовь не имеет черт,
и никто вообще ничего
не получает настолько, чтобы назвать своим.
холодает перед дождем,
горизонт яснеет, темнеет вода,
и на земле тени колонн
чернеют, оборотясь,
оборачиваясь, заворачиваясь в
землю, как заворачивается во взгляд
бутон нерасцветший, спокойный сон
лежащего, лежащей перед тобой
с невинностью отрицания на челе,
с неверностью обещания, свет
скользит и пропадает в нем, с ней.

Екатерина Симонова
2014

вот она пустота: облако лето

колокольный звон неподобратьдальшеслова
кажущаяся склоненною головой
мраморной или уже еще неживою:

слышит молчит запоминает для
следующего рассказа там где меня
больше уже не будет, как говорят:
только что плакал и ждал – и вот уже нет тебя.

эти деревья смыкаются надо мной
не объясненные высотой
в темных оконных проемах листвы
то что я вижу – не видишь ты

легкий кивок с другой стороны –
смерти ли, улицы ли – уже не важно
так расстаются люди и встречаются те
те, кого рядом нет, и поет протяжно

ветер в холодной арке, шумит Нева,
и никого, и никогда,
и согревая ладони дышишь на них
и ни с кем говоришь.

Екатерина Симонова
2014

одиночество – это то, что нас утешает.

проходишь все комнаты, одну за другою:
так проходят года – неторопливо, беззлобно,
так на кухне мама посуду моет.

свет в коридоре включаешь и выключаешь снова:
становится холодней, одиночества - больше,
снег выпадает еще до Покрова.
снег выпадает, воздух становится тоньше.

и говорится то, что не говорится
в другие дни, греешь руки над батареей,
то, что прошло, то, что еще случится –
понимаешь, оно ничего не стоит,

вся эта пестрота, ситец, блошиный рынок,
то, что напишешь ты, что о тебе напишут.
ты открываешь форточку: в ней затылок
четверговой луны, уходящей на лыжах

туда, где проходишь все комнаты, одну за другою,
поправляешь скатерть, набираешь чайник,
кипятишь его, потом выключаешь,
наливаешь чай и уносишь с собою.

Екатерина Симонова
2013

первый. кап кап капает вода в таз у крыльца

ржавый звук гнетущая тишина
липкий мед лета
лес взрезанный светом машины, точно слоеный торт

едет бип-бип подскакивает на ухабах
ели тянут медвежьи тяжелые лапы
проезжайте мимо не останавливайтесь
у нас есть все чего бы вы не хотели

свет заворачивает за угол
свет останавливается
мальчик у спрашивает у невидимого отца:

«можно мне поиграть
с моими новыми друзьями?»

второй.
верь мне расскажу тебе сказку:
жил-был маленький мальчик
не помню как его звали
не помню где он жил
просто жил просто звали
у него были мама и папа
брат и сестра
собака и кошка
все у него было:
цветные карандаши и стеклянные шарики
птичья клетка и золотая рыбка
сам понимаешь, что с ним случилось
такое не расскажешь даже ночью под одеялом,
при свете фонарика
прислушиваясь к тому кто там за дверью
ходит или не ходит
плачет и просить впустить
спрашивает как тебя зовут
потому что не может вспомнить своего имени
потому что он хочет новое имя
твое
свежее и живое

третий.
я снился тебе три дня и три ночи
подглядывал в дырку глаза в глазок на дверях
подсматривал как изменялся твой почерк -
рассыпающийся след в зыбучих снегах

я рисовал на оконном стекле тебе свое имя
дышал в него, пока в серой аллее
застывали мокрые флажки листьев
и вдалеке скрипели качели

ты обводил маркером мое лицо
на фотографиях, в пожелтевшей газете
самому себе казался отцом
в овсяные хлопья наливающим молоко из пакета

вытирающим ложку о вафельное полотенце
подающим ложку пример куртку
я держал в своем кулаке твое сердце
как тряпичную куклу

и пережив тебя как обиду любовь голод
я шепчу: смотри пролетает облако
ты поднимаешь вверх голову
и обнажаешь себе мне горло

четвертый.
женщина немного за тридцать
крашеная блондинка почти настоящая любящая мать конечно
моет посуду глядит в окно
за окном во дворе играет маленький мальчик с большой собакой
красный и синий мяч стучит по забору
собака лает припекает солнце
кто-то стучит кто-то стучит кто-то стучит
не отворачивайся от окна
не напевай эту песенку
про крысолова уводящего из города детей крыс воспоминанья
не отворачивайся от окна
не расставляй скрипящие от чистоты тарелки по полкам
не оборачивайся назад если отвернулась
потому что нет во дворе ни мальчика ни собаки
только красно-синий мяч катится в никуда по двору со двора

где ты, мой маленький Билли, Джек, Джонни?
где твои сандалики кроссовочки школьные ботиночки с круглыми носками?
где мое спокойной ночи милый на ночь?
я чувствую тебя за дощатой побеленной непрочною стенкой
прижимаюсь к ней щекою
скрип-скрип скребут по ней твои пальцы
и известка остается под дрожащими маленькими змеиными ноготками

приди ко мне белый и страшный
приедь ко мне на своей игрушечной пожарной машинке
приди за мной мой дорогой мальчик
не приходи ко мне никогда никогда
потому что я тебя не забыла

пятый.
в этом году в скворечнике не поселится ни один скворец
ни одна кукушка птенца не подбросит
некому жить некому умереть
тени деревьев падают косо

как тени взглядов: вот, смотри, идет
совсем один, совсем на других не похожий
у него кто-то живет под кожей
открывает вместо него рот

ест пьет говорит, но не спит
в самом темном углу самой страшной картины
паровозик бежит по кругу: комната, коридор,
возвращаясь уже не один,
но с ними.

Екатерина Симонова
"Маленькие мертвые мальчики"
3 сент 2013

прозрачен ноябрь – далеко-далеко.

легок сон, облаком выжидающий над лицом -
выглядывая в спокойном лице окно,
чтобы остаться и отразиться в нем.

день будет долгим, ты не запомнишь его,
как не запоминают того, что хорошо.
дерево, повернувшееся спиной,
провожает тех, кто ушел.

вечером женщина нальет вина,
хлеба и сыра отрежет, сядет с тобой,
ляжет с тобой, не зная, что такое вина,
и вздохнет глубоко.

и заснет, пальцами едва шевеля,
будто прядя времени шерстяную нить,
ни черную и ни белую, как земля,
и шепча во сне: «посвети».

Екатерина Симонова
2013

иногда я представляю, как мы гуляем в золотом пасторальном саду:

никакой метафизики – сплошной променад.
не понимая, что природа для человека – то же, что Герострат.
сад медленно в нас проникает, как яд.

треугольники елок вписываются в овал
воздуха над горизонтальной водой.
может быть, я ошибаюсь, но иногда мне кажется, что
самые точные – не всегда самые правильные слова.

мир вещей проще, а значит, всегда - верней.
вещи скрывают нас от пространства,
т.е. от вечности, потому что она
вне

этих новых зеленых перчаток, пахнущих кожей и краской,
лампы настольной с треснувшим абажуром,
кошечки – серой, солдатски-суконной, важно сидящей в окне,
в сумерках представляющейся невнятной гравюрой.

стол, табакерка, зима, зима:
Пушкин не пьет, а только слушает звон стекла.
Лермонтов просто уходит один.
что за метель нас всех замела?
каждый давно, понимаешь, слишком давно один,

каждый уходит один.
впрочем, каждый уходит один,
даже если уходят вдвоем.
я понимаю это, я все понимаю, но.

Екатерина Симонова
2012

Даша, Даша, все, что было чужим,

когда-нибудь становится нашим:
маленький (кажущийся большим) дом,
вяжущий хвойный вкус и запах,
червяки дождевые, жужелицы, два разноцветных стекла,
на завтрак вареная свЁкла (или свеклА?),
дорогой и полем измененные детские голоса,
солнечные пескари на вымытых окнах,
плывущие, не уплывающие так долго,
как только может длиться день, о котором
ты после не сможешь вспомнить почти ничего –
не потому что долог,
а потому, что слишком хорош для памяти и ее укора
в том, что больше этого не повторится,
но зато останется нашим,
спрятанным, как за щекой ореховая карамелька
или в обувной старой коробке – стопка открыток
«С новым годом!», перетянутых бельевой резинкой,
лаковых и неблестящих,
бабушкиных, дедушкиных, тетивалиных,
дядететиных, чьих-то еще,
время которым, ты понимаешь, все-таки нипочем,
карамелька растает,
на бумаге выцветут все слова,
но это останется все в тебе –
маленький (кажущийся большим) дом
и – все-таки ты узнаёшь их! – голоса.

Екатерина Симонова
"Письмо 40. Даше Димке."
Из цикла "Письма вконтакте"
2013