Вот, ноги разбросав, ребёнок

рукой вгрызается в суглинок
и умещаются в горсти
и жаба с вспухшим животом,
и троерукая химера,
и белорукая Изольда,
и много криволапых бестий,
и человеческий паук,
выходят, дикие, из детских рук,
пока
их солнце с боку не подсушит,
и он, прижавшись к ним губой,
живую душу в них надышит,
и тихо назовёт им имя --
и им вовек не быть собой,
как с именем своим в обнимку,
они бредут вдоль кромки моря,
от каждого морского языка
чуть-чуть своей нужды теряя
и растворяются в песке,
и как беспечна их тоска.

Тогда как тот, себе по росту
нарыл дыру и в ней сокрылся,
и вход суглинком заложил,
исчезнув, будто бы и не жил.

Марианна Гейде
2010

не мешайте седатики с алкоголем,

не мешайте седатики с алкоголем,
не мешайте их никогда!
на свете счастья нет, но есть покой и воля,
покой и воля, да!
но вертолёт, вертолёт, мать-отвёртка, отнеси меня,
на гребешки поддельных гор, о которых мы спорили,
горы это или облака,
а человек по имени
Иван Петров сказал, что озеро это фальшивое море, и
из вежливости промолчал от том, что мы два грёбанных мудака.
А фрекен Хъёллан смотрит в окошко, под амальгамой
электричества, так, что оно превращается в зеркальце,
звонок. кто говорит? Мама?
Мама, Ваш сын понял, что всё-таки она вертится,
он очень, очень болен и сам не знает, откуда взялась эта боль,
наверное это чёрный-чёрный человек уселся ему на мизинец,
мама, мама, почему ты не сделала аборт?
я бы тогда поплыл себе, как Моисей в корзине,
мама, я всегда считал, что центонная поэзия моветон,
а вот теперь пишу, как впрочем, о живых аут бене,
аут нихиль, поэтому не будем называть имён,
тем более, что их носители и так на измене,
а впрочем вот одно: моего отца звали Марк Эммануилович
со всеми вытекающими отсюда последствиями,
мне хотелось, чтобы у меня нашли туберкулёз, это в детстве,
а в юности чтобы ВИЧ,
мне нравилось называть себя женскими именами и
перед зеркалом репетировать восстание масс,
в школе я уклонялся от лобызания знамени
и сам не знаю, как перешёл в шестой класс,
дети, впрочем, меня не жаловали и называли не
иначе, как «жидовская морда» или «пидарас»,
в обоих случаях были правы, я маялся в школе,
потом сбегал к тёте жаловаться, как я несчастен,
а она мне говорила: на свете счастья нет, но есть покой и воля,
впрочем, потом оказалось, как это часто
бывает со словами великих поэтов,
что счастье как раз бывает, но быстро кончается,
а вот никакого покоя всё нет и нет,
и воли нет, учитывая, в чём она у меня заключается,
словом: не мешайте седатики с алкоголем,
не мешайте счастью,
не нарушайте покой,
не изъявляйте волю,
ощущайте боль.

Марианна Гейде
"Раёшное. Ч.1"
2005

Возьми меня у меня,

Забери меня у меня,
Обменяй на всякие мелочи,
Обними меня крепче,
Задуши меня ночью
Подушкой,
Мне меня много, столько не нужно,
Мне с меня страшно
И немного стрëмно,
Всë это очень странно,
Пожалуй, слишком.
Не хочу быть собой,
Хочу быть какой-нибудь занимательной книжкой.

Марианна Гейде
2006

солнечноротый ангел глядит в мой дом

из лампочки под колпаком,
солнечноротый ангел приходит забрать мой ум,
прижечь его угольком.
– Где ты был, когда я отдыхал от дел? –
спрашивает, – Где ты был,
когда за моим столом сидели
те, чьим ртом я сегодня ем?
Где ты был в самом конце недели,
чьи пальцы ныли
в моем воскрешенном теле,
теперь – твоем?
солнечноротый ангел глядит
в мой рот
и теперь я нем.
солнечноротый ангел ведет
в свой город,
теперь совсем.

Марианна Гейде
"Псалом 2"
2005

кто сворачивает пласты не добытых никем пород,

не названных никем насекомых кто за крылья берет
и отпускает, не оставив клейма —
кто видит город, когда его погребает тьма.
погрузим ладони в дегтярную жирную грязь —
и там маленькая анаконда, что спит
в подушечках пальцев, не изменит свой вид,
как крот, прорывая свой лаз, чувствует лбом и спиной
свое направление, как птица, пляшущая ни для кого,
чертит невозвратность движения своего
каждой следующей весной,
и в прозрачных чешуйках, невыслеженная, дрожит
вся латиница и с ней весь греческий алфавит —
внемля тому, что вовеки не скажется ими,
и брошенная кем-то, в небе земля лежит,
ожидая всякого, кто поднимет.

кто видит меня, когда никто меня не видит,
когда я сплю — никто меня не разбудит,
когда я проснусь, никто меня не полюбит,
а когда умру — никто не осудит,
буду бодрствовать стоя, буду бодрствовать сидя,
когда усну — буду бодрствовать лежа,
потому что даже во сне мне никто не поможет
и даже в смерти никто меня не погубит.

тот, кто выдалбливал мне глазницы, наполнял своею слюной,
добавлял свинец в раскаленную соду, смешанную с песком,
и опускал на дно — он не советовался со мной.

а спросил бы — я в каждую межреберную борозду,
в каждую впадину испросил бы себе глаза,
и не знал бы, в какую сторону иду, и не знал,
что впереди меня и что позади,
чтобы весь горизонт извернулся в моей груди —
а он, кто выдалбливал мне глазницы и в рот мой вкладывал речь,
он знал, как меня устроить и как меня уберечь,
чтобы я оставался твердым как меч и непрозрачным как меч.

из каждого растения, из каждого гейзера в кипящей долине
я вынимал название, которое вынет прочь мою душу
и сделает так, чтобы отныне ты пребывал со мною.

каждого встречного мне хотелось вывернуть наизнанку —
вдруг ты в нем и, выйдя наружу, со мной пребудешь,
каждый камень мне хотелось разбить о камень —
вдруг в одном из них ты свернулся желтком и глядишь из трещин.

а потом мне стало спокойно, совсем спокойно,
потому что ты знал, как сделать мой голод вечным,
как мне исполнить себя глазами и как исполнить
все, чего невозможно потребовать от другого.

Марианна Гейде
2003

по круглым клавишам полуразрушенной оливетти,

по оружейной тяжести в сравнительно мирном предмете
пальцами вспомнишь маленьких танцовщих свинцовых
с копытцами, несущими крошечные подковы,
согнутые ноги выкидывающих в канкане,
знаками препинанья бумагу навылет раня,
вспомнишь себя довольным своей молодой водянкой
на указательных пальцах, вывернутый наизнанку
учебник, наставлявший тебя в слепоте добровольной,
набор бессмысленных слов, мнемоническую горячку
вспомнишь, ослепнешь, снова вернешься к зрячим.

Марианна Гейде
из книги
"Время опыления вещей"
2005

небо, осипшее от ангины,

садится на воду, жадно пьёт
цикорный кофе с имбирным неоном,
гвоздичным аргоном,
разлитым бензином.
небо спросило, что нам
привезти, и мы сказали: вези нам
то, чего дома не знаем,
ничего мы дома не знаем.
да и нет у нас ничего своего,
многие это считают раем,
ну, мы не знаем.

Марианна Гейде
2005