(всякая безвоздушная невесомая тварь... Ст. Львовский)

Выстрел в воздух внутри крота
с тетивы из рваного рукава
от жилетки Трифона-праотца
выпускает норный дух из мальца
и впускает Дух Божий.
Вот сей Дух ползет по-пластунски внутри крота
рваной норою
сырою,
пробирается к селезенке:
скоро, скоро ошую от него встанет гем, одесную глобин
над венцом засияет билирубин
тетралицые макрофаги устроятся за спиною
петь лимфопоэзное, нутряное,
чтобы крот подрагивал на басах.
Видите — как крота-то подбрасывает
на басах?
А вы думали — ну что крот?
безвоздушная тварь, ободрал и в рот.
А мы говорим: нет.
Ну и что, что у вас глад? -
и у нас глад; всякий демон гладен на свой лад:
мы и нечисть норную до нутра проедим
и кота проедим, и отца проедим
и жилеткины рукава проедим
ничего неверным не отдадим
ничего неверным не отдадим

Линор Горалик
2014

неуместный нигде тропический город в котором дыхание бывших болот

перемешано с гарью с океаническим йодом кто твой щенок и ребёнок
лев изблёвывающий пресное в солёное под тёмным дождливым небом
у империи бесполезные плавники собаки и бесполезные крылья рыбы

кладбище велосипедов её композитор мартынов на входе в музей

люди твоя все пять миллионов лежащие в тихих ночных постелях
люди твоя фонарики в темноте посреди соляной водяной пустыни
душный город под сердцем твоим расцветает кровяная орхидея под утро
щурясь дети твои покидают дома ищут место для собственной жизни

раздвигаются стены проливы проулки звенят корабельные склянки

ты не время не город не место ты не человек не животное и не государство
орхидеи твои алым йодом горят под не рассветающим не темнеющим небом
ровно в шесть ясноглазые клерки твои выплёскиваются из офисных зданий
растекаются горячей чёрной водой а потом стекаются к северо-западу карты
довоенной плывут где зелёная гавань родник мировой амальгамы

это только твои так легко застревают стрекозы крикливые в тёплой мгновенной слюде.
ты один плавниками тяжёлого дряхлого льва шевелишь в предрассветной и тихой воде.

Станислав Львовский
"Сингапур"
2011

война закончилась, не начавшись.

яблоки сорок первого, тридцать
девятого собрались, как положено,
улеглись в погреба, стали сидром
самогоном, кальвадосом и шнапсом.
польские пани, русские бабы
немецкие фрау, британские
миссус нарожали детей. и войны
не случилось ни в сорок первом,
ни в сорок втором, ни потом. а длилось
себе и длилось мирное время, всё меньше
новых офицеров принимали на службу
взамен пожилых уже, седобородых,
смешливых, сотнями уходивших
на пенсию, чтобы жить в белых
домиках на итальянских, турецких,
на греческих островах, забирать
внуков к себе на лето, в деревню
(кипр, ибица, черногория).
чтобы собирать яблоки, гнать
из них самогонку и кальвадос,
делать сидр и апфелькорн,
угощать друг друга по вечерам,
подливая из пузатых зелёных бутылок
небывалые яблочные напитки
урожая тридцать девятого года,
урожая сорок первого года.
пробуя, соглашаться друг с другом,
что, мол, не было ни до, и ни после
на их памяти таких урожаев.

не бывало яблок
таких огромных,
таких вкусных,
алых, живых.
таких человеческих,
почти говорящих.

таких смертных,
живых
горячих.

Станислав Львовский
"39, 41"
2009