на зимних пляжах видишь веселых собак

которых хозяева выводят гулять к воде
а вода прозрачна и холодна и наблюдаешь как
водоросли колышутся в подводной своей правоте

видишь мелких рыбок и крабов среди камней
чайки ныряют за ними поскольку чайкам видней

голод чайки воспринимаешь как резкий крик
хорошо что зрение дополняет сниженный слух
Бог в морском отражении свой наблюдает Лик
как до начала творения над водою носится Дух

тянется набережная серой широкой тесьмой
хорошо гулять над пустынным пляжем зимой

два шахматиста в шубах на скамейке играют блиц
стаканчики с кофе рядом кофе остыл давно
пород собак больше чем человеческих лиц
и если б не чайки то жизнь как немое кино

снега здесь почти не бывает и сегодня песок и вода
но город мерзнет как все приморские города

Борис Херсонский
2019

пухом земля но земля не перина

в черную рамку портрет обрамить
на гвозде в Елабуге висит Марина.
стихам на полке вечная память.
тогда изустно и в распечатках
теперь свободно но кто откроет
мне снится она в кружевных перчатках
псателям-сукам посуду моет
мне снятся мерзавцы в парадном зале
палачу аплодируют стоя
посудомойкой ее не взяли
она была иного покроя
и в ком порождала грешную похоть
и кого она в объятьях сжиимала
Мандельштам ее загорелый локоть
целовал и все ему было мало
и всех великих грешные лики
в венцах терновых сияют ныне
и вкус кладбищенской земляники
вечной памятью о Марине.

Борис Херсонский
2019

Вот белоснежная вершина.

На ней стиральная машина.
В ней очищает русский стих,
чью глубину я не постиг,
очаровательный мужчина -
с восточной мудростью в глазах.
Ликуйте, музы! Се - казах.
А у разбитого корыта
сидят соперники Бахыта -
и юноши, и старики,
а в том корыте - ни строки,
ни образа - лишь зависть злая
порочит сына Шкурулая.

2.

Все так. Без зависти и страха
семит не смотрит на казаха.
Сиди, еврей, деньгу считай.
Казах восходит на Синай.
Он - сын небес, мы - дети праха.
Он радостен, мы - дети плача.
И я, обрез в кармане пряча,
иду, печальный, на базар,
одесский бледен мой загар.
С казахом рядом полукровки
ползут, как божии коровки.
В стихах их ужас и распад,
унылый лад, кромешный ад,
а рифмы - грубы и неловки.

3.

И я, бандеровец прилежный,
был бледный пленник страсти нежной,
и где ты, память юных дней,
когда отрадою моей
была прекрасная казашка.
В руке моей цвела ромашка -
не любит, любит... Лепестки
летели прочь с моей руки.
Так, Джамиля! Иная ныне
у нас судьба. И как в пустыне
пророк библейский, так Бахыт
одним лишь русским словом сыт,
вновь привлекает наши взоры,
как злостных альпинистов - горы.

4.

Печальна участь графомана.
Блуждает он среди тумана.
Ему не в радость летний зной.
О Муза! Посиди со мной -
взывает громко он - но муза,
страшится этого союза,
но сладок ей союз иной.
Нет! Не советский, но высокий!
С казахом ветреным вдвоем
ты коротаешь день за днем,
он сын Востока хитроокий,
ему мы славу воспоем.
Он - словно парус одинокий
в тумане моря голубом.
И я пишу ему в альбом
сии возвышенные строки.

Борис Херсонский.
"Ода высокоторжественная в честь дня рождения Бахыта Кенжеева (Bakhyt Kenjeev)"
2019

Когда на тебя посмотрят как на пройденный по этапу этап,

как на книгу, напрочь запертую в старомодный шкап
хер знает кем, черт знает в каком году,
смиренно стоящую во втором ряду,
на страницах хранящую следы чьих-то зубчатых лап,
где предсмертный хрип все равно, что полночный храп,
где в обнимку спят эскулап и сатрап,
тогда, в этом затхлом, проплеванном напрочь аду -
жди, я к тебе приду.

Провал в небытие все равно, что в небо прыжок.
Клал зубы на полку, а там лежит пирожок,
и рюмка, которую нужно выпить на посошок,
огурец соленый, маринованный артишок,
в общем, это не полка, это изысканный стол.
Все перемелется будет мука, мелкий помол.
Все переменится, с неба спустится Новый Иерусалим,
краткую жизнь мы мучением вечным продлим.
В Вильнюсе, помнится, ты заходил в костел,
резные скамьи, статуи, мраморный пол,
бородатый Бог, изнутри покрывающий пол-
купола, мы не прощаемся с ним,
ты даже в аду раним, но храним.

Я пишу тебе в день юбилея красавицы той,
что лежала в твоих объятиях, и казалась святой,
рисовала тушью в блокноте, напевала мотив простой,
приезжала в ссылку, любовью оплачивая простой,
ей, красавице, восьмидесятник, и сын твой не мальчик уже,
повидавший девок голыми и в неглиже,
странно, ты мог быть счастлив, но счастье прошло стороной,
осталось вместе с той несчастной страной,
что вовсю старалась, но стать не смогла иной.
Подумай, ей восемьдесят, а тебе почти шестьдесят.
Тебя обогнали. В темной вечности годы висят,
как сушеные рыбки, что чешуей блестят,
и глаза их затянуты пеленой.

Борис Херсонский
"Иосифу Бродскому в день рождения Марии Басмановой"
22.07.2018

как любила она свою дочку, свою кровинку.

отлежала полгода в больнице. это ей не в новинку.
как дочка росла - не могла на нее надышаться.
как пришла пора умирать - рада с землей смешаться.
потому что земля тоже - мать, слова популярной песни.
потом придет добрый Бог и скажет - давай, воскресни!
и она воскреснет, а тут и дочка с букетом
бумажных роз раскрашенных фиолетовым цветом.

Борис Херсонский
2019

ели картофельную шелуху варили крапиву

повторяли пословицу не до жиру хоть быть бы живу
мальчик учит сказку про гипотенузу и катет
керосина в лампе на донышке на вечер не хватит

помянем на ночь советских бабушек наших
постниц и праведниц не хуже древних монашек
я корова и бык я мужик хоть и баба все мы гермафродиты
мужья убиты дети голодны внуки хоть будут сыты

внуки будут сыты правнуки возмужают
займутся бизнесом встанут на ноги праправнуков нарожают
построят виллы с башнями зубцами и флюгерами
здесь в степи или там за морями и за горами

в общем все уладится у всех перспективы
шелуха картофеля вкусный суп из крапивы
сбор колосков по ночам поход в порожнюю лавку
а народ все толпится не подойти к прилавку

выпьешь чашу скорби правнучек дам добавку

Борис Херсонский
май 2017

Дайте кесарю денежку, пусть посмотрит на профиль свой,

покачивая увенчанной лаврами головой,
денарий подлинный, взгляд - фальшивый, кривой.

Плати налоги и спи спокойно в дому с плоскою крышей,
выше которой нет ни Высшей Правды, ни Силы Высшей,
лишь космонавт с надписью "СССР" на шлеме белом,
и тот нарисован на черной бездне дошкольным мелом.

Борис Херсонский
2013

- Учитель, где сядем мы, чтоб насладиться Пасхой?

- Пасха Моя приготовлена до начала времен.
...Шли осторожно, озираясь с опаской.
Петр слишком горяч. Иуда слишком умен.

Агнец Божий, Свет, не объятый тьмою,
ученикам сказавший: "Не воскресну, пока не умру.
Вы же все чисты. Вот только ноги омою
вам, омою и насухо оботру."

2.
Как на разбойника, вышли вы на Меня,
а Я был среди вас, и не прятался ни на миг.
Даже темной ночью был ясен Я, как при свете дня,
и по извилистым тропам всегда ходил напрямик.

И при свете факелов в Гефсиманском саду,
слыша звон оружия и крики злобы людской,
не противясь, кротко, Я вам навстречу иду,
наполненный вечной жизнью и предсмертной тоской.

3.

Пилат умывает руки - от крови - в крови.
Не смущаясь, у всех на глазах, ему не впервой.
Для чего все кричат "распни"? Лучше бы -"отрави",
"удавкой стяни", "лицо подушкой накрой"?

Мало ли способов превратить живых в мертвецов?
Кто придумал распятье? Какой кретин?
Но просят "распни" - и распнем, в конце-то концов
кресты на холме - прекрасный сюжет для картин.

4.

Божественный Лик один среди страшных масок,
тяжелый, смертный, уродливый карнавал.
Божественный Свет среди темных, багровых красок.
Сотни голов, в которых разум и не ночевал.

Процессия движется медленно, надвое рассекая
толпу уродов. Поклятья и хохот кругом.
Но эта женщина в черном, скажите мне - кто такая? -
губу закусившая, плачущая, стоящая особняком.

5.
И земля сотряслась, и разорвалась завеса в храме,
и Солнце померкло, и отворились гроба.
Поникло пронзенное тело с раскинутыми руками,
покосилась табличка "Царь Иудейский" на вершине столба.

И сотник Лонгин сказал: "Воистину Он был Сын Божий,
праведный человек, несокрушимый Свет!"
А рядом стражник с глумливой рожей
ухмыльнулся: "Подумаешь! Был - и нет!"

6.

Так, среди вселенского развала,
где, куда ни глянь, везде - разлад,
плоть Его во гробе ночевала,
а душа сошла в глубокий Ад.

Сущностью же был Он - на Престоле,
одесную Вечного Отца,
полон сострадания и боли,
и кровавый пот стекал с лица.


7.
Почил в день субботний. Пеленами обвит.
Как младенец в вертепе - не хватает вола и осла.
Для вечности безразлично - заснул или просто - убит.
И смерть уже догадалась, что не того унесла.

И ад, Его поглотивший, понимает - не удержать.
Было сладко, а стало горько. Род Адама спасен.
Казалось бы все на месте - камень, стража, печать.
Но близится полночь, и стражников клонит в сон.

Борис Херсонский
"Ода страстям Христовым"
2015

День как день. Весна. Цветение яблонь и вишен.

Народ озабочен повышением цен.
Но повсюду резкий голос Кайафы слышен:
Пусть погибнет один, а народ останется цел!

День как день. Весна. Сплетни и пересуды.
Спор домашних. Веселый уличный гам.
Но повсюду слышен робкий вопрос Иуды:
Что дадите вы мне, если вам я Его предам?

Оттого-то люди ходят в каком-то дурмане,
звон в ушах и на глазах - пелена.
И у каждого тридцать монет позванивают в кармане.
Ровно тридцать, как обещали. Рассчитались сполна. .


Борис Херсонский
"Страстной Четверг"
2016

Его расстреляли в тридцать восьмом или тридцать девятом.

Говорили за то, что он был "самосвятом".
Его рукополагали миряне плюс высохшая десница.
Сегодня такое и в страшном сне не приснится.
Но это было в в храме святой Софии, было впервые.
И ангелы рядом стояли, как часовые.
И святость была как чернила в чернильнице-невыливашке.
Или как похоть в злобном старостильном монашке.
Це було у Києві де ніс Дніпро свою хвилю
від Володимира-князя митрополиту Василю.
Ох, недовго можна було єпископу бути жонатим!
Й де те православ'я с жонатим єпископатом?
Де канони Києва на зразок двадцятого року?
Чи є місце в храмі апостолу чи пророку?
Стоит митрополит перед Христом распятым.
Оба были расстреляны вместе в тридцать девятом.

Борис Херсонский
2019

Говорят, в эту ночь вся вода свята,

и стоит в реке подо льдом
первозданная чернота,
как под белою крышей дом.

Душе навстречу плывет, не спеша,
рыба-ихтиос - символ Христа,
и если не встретит ее душа,
то дальше плывет пуста.

Свисает из проруби леска с крючком,
левее расставлена сеть.
Семенят по снегу священник с дьячком
над прорубью славу петь.

Что море увиде и побеже,
Иордан обратися вспять,
зимы половина прошла уже,
но тому, кто упал - не встать.

Мир лежит во зле средь пустых лесов,
плохо скроен, да крепко сшит.
Вечность заперта на засов
и никто отпирать не спешит.

Борис Херсонский
18-19.02.08

В древности звери и птицы знали греческий и латынь.

Классическое образование было частью природы.
А двуногие в латах прятались за стенами твердынь:
домашние хищные звери лишали себя свободы.

Звенели щитами, кололись копьями, лили с башен смолу,
а если и обучались, то - со скрипом, как говорится,
и души их были брошены во внешнюю мглу,
где не рыщут разумные звери, не летают разумные птицы.

Что этим двуногим известно о гармонии сфер,
о мире, в котором нет ни унижения, ни привилегий?
Запеклись на волчьих зубах Вергилий, Катулл и Гомер,
и в птичьих клювах - Овидий, божественный клекот элегий.

Борис Херсонский
2015

Какая житейская радость чужда печали?

Какая житейская сладость не содержит горечи привкус?
Ты забыл, как тебя на руках качали,
как водили к зубному пытались исправить прикус,
как катера стояли на пригородном причале,
как в кадке в гостиной рос старорежимный фикус.

Почему-то очередь в хлебный вспоминается чаще,
или отец перебирает свою картотеку,
урок славянского - "если" переводится "аще",
урок украинского аиста превращает в "лелеку",
народная сказка - медведь выходит из чащи
и молчит, потому что нечего зверю сказать человеку.

И еще ужасный вопрос ты мамин или ты - папин,
и еще боишься приближаться к горбатым старухам,
и еще патефон - Бориса поет Шаляпин,
о кровавых мальчиках - над мальчишеским ухом.
и серый котенок - на предплечье не счесть царапин,
и мутный суп с прозрачным вареным луком.

А сколько было всего - тубсанаторий,
что-то вроде детской любви, которой ты недостоин,.
Скверный кофе, к которому добавляли цикорий,
над вечным адским огнем стоящий бронзовый воин.

Человек с которым не случилось интересных историй
очень счастлив. но чаще - просто спокоен.

Борис Херсонский
2015

В юности слушал рок-оперу "Джизус Крайст - суперстар",

и подпевал "Осанна", и помнил слова наизусть.
Я помню их и теперь, когда не то чтобы стар,
но совсем не молод, и часто одолевает грусть.

Тогда я смотрел на Христа, как частица толпы,
смотрит на чудотворца или царя царей.
Тогда я был лишь крупицей в горсти крупы.
Теперь я один, потрепанный, бородатый еврей.

Я бы пел, как в юности, но боюсь, что был бы нелеп.
Я бы кричал "Осанна", но боюсь, что сорвусь на хрип.
Тело ослабло и дух, увы не окреп,
в общем, друзья перед вами тот еще тип!

И если мелодии юности вспоминать я не перестал,
даже если мотив не прервался, но жар утих...
Далеко от Христа-Спасителя Джизус Крайст Суперстар.
Но одна и та же толпа поглощает и славит их.

Борис Херсонский
апрель 2016

ничего что я сегодня без галстука и пиджака

без слона мерседеса верблюда и ишака
ничего что иду сегодня один на своих двоих
слава Богу никто пока не отрезал их
ничего что сегодня я без царя в голове
ничего что идей у меня не одна и даже не две
ничего что в ушах у меня музыка а не шум
ничего что лукав престарелый еврейский ум
ничего что не стрижен год лет сорок небрит
ничего что земля одессы у меня под ногами горит
вы уж простите что без скандала и лишних слов
что иду домой а не гонят в расстрельный ров
ничего что я перед всеми в долгу но не в долгах
ничего что во мне в глубине все же гнездится страх
ничего что песня моя монотонна как звон сверчка
ничего что сегодня я без галстучка и пиджачка

Борис Херсонский

беленая хата зеленая калитка

на подоконнике кошечка копилка
здесь доживали два фашистских недобитка
немецкий прихлебатель и немецкая подстилка
потому как воевали немцы с эсэсэром
они из автомата а наши из винтовки
а она лежала с ихним офицером
он в столовке фрицев был по части готовки
потом их повязали безусловно судили
по пятнадцать лет негодяям впаяли
пусть скажут спасибо что только посадили
пусть скажут спасибо что не расстреляли
а они и говорили спасибо что не сдохли
спасибо что вернулись и друг к дружке прибились
потому как еще в школе друг по дружке сохли
повезло что встретились когда освободились
а была б она подпольщица целка комсомолка
а был бы он разведчиком ордена усы и
под кителем эсэсэсэр лагерна наколка
значит Смерть Сталину Спасение России
2013

Борис Херсонский
2017

Тітка Блаженна, тобто, тітка Беата,

до старості висохла, була сутула, потім - горбата,
потім - легка і прозора, як осінній листок і злива
листопадова у водостік її, бідолажну, змила
Тітка Ведмедиця, тобто, тітка Урсула,
в дитинстві впала, й тому теж була сутула.
А дядько Благословенний, Беня, а повністю - Бенедикт,
був малорухомий і виглядав, як релікт.
Дядько Беня сидів на стільці біля хати,
проживши життя, у Бога просив щось додати,
як товстий хлопчик - ще цукерку або пиріг,
і щедрій Бог католицький додавав йому, скільки міг.

Борис Херсонский
2016

как святой раскольников кровью марая руки

прижимая к груди шкатулку с награбленным златом
выходил из квартиры богатой и мертвой старухи
так ходит террор молодой с топором или автоматом
потому что европа стара и богата она разжилась на бедах
многодетного обнищавшего молодого сильного люда
потому что в ней места нет для отчаявшихся отпетых
и не напившись крови нельзя уходить отсюда

Борис Херсонский
2016

Я помню ее, но не помню ее лица,

помню голос ее, но ни одного словца,
что она сказала, не помню, помню ее пальто
с бархатным воротничком,прекрасно помню, зато
не помню ни платьев, ни обуви, помню названия книг,
что стояли на полках, но содержания их
совершенно не помню, а если снова прочту
сразу забуду - а раньше - схватывал на лету.
И все же я помню ее, хоть наверное бы не узнал
в толпе или в очереди, среди входящих в вокзал
или в церковь Божью, или в кино.
Я не узнал бы ее. Но помню ее - все равно.


Борис Херсонский
2015

Лучше стареть на чужбине - тут ни к кому никаких

претензий, здесь ни одно мертвое тело, ни одна живая душа
ничем тебе не обязаны. Старые счеты? Их
мы оставили там, на родине, Можно жить, не спеша,
забывать, путать даты, какой-нибудь эпизод
на рассвете как рыба выпрыгивает из темных летейских вод.
Посмотришь и ужаснешься, неужели со мною так
обходилась жизнь? Или это кто-то иной
ходил, втянувши голову в плечи, курил болгарский табак,
с полулитровой кружкой стоял у подвальной пивной,
сдувал тяжелую пену, и пена летела ввысь,
семнадцать мгновений весны, мгновенье, остановись.
И мгновение замирало, словно в Летнем Саду
парковая скульптура, три грации, или львы
в городском саду, где оркестр, к своему стыду
безбожно фальшивит, где песик среди травы
вынюхивает чей-то тяжелый непоправимый след,
где удавиться хочется, но, к сожаленью - не след.
Чужбина иное дело, иное безделье, она всегда
способствует долголетию, одиночеству среди птичьих стай,
отражениям в водоемах, репортажей из зала суда
не прочтешь в газете, сколько ее ни листай,
повторюсь - никто и ничем, воздух и тот - не твой,
старость тянется паутинкой над седой головой.

Борис Херсонский
2015