Мы шли на лодке по лесной реке.

Жара плыла от нас невдалеке.
Молчали птицы. Высились осины.
По берегу трусил веселый пес
И в белой пасти кончик лета нес –
Внизу зеленый, сверху светло-синий.

Весло ныряло в воду делово.
И не было на свете ничего,
Помимо пса, реки, осин и света –
Лишь мерный плеск, лишь стук собачьих лап,
Лишь озорной, расслабленный осклаб,
Оскал небес да трепетанье лета.

И мы не рассуждали ни о чем,
А, раз за разом двигая плечом,
Перемещали мир, простой и сущий.
Кончался август. Продолжался день.
И вверх ногами пес летел в воде.
И вниз ногами пес бежал по суше.

Дмитрий Коломенский
2014

В деревне Гадюкино дождь. Закипает земля.

При каждом заряде из уст вырывается «бляаа».
Селяне мрачнеют, почувствовав там, за стеною,
Дыханье стихии, пока еще мягкий нажим.
Но стены прочны – то есть мир до поры недвижим
И связан корнями с укладом и тягой земною.

Полощутся темные кроны за серым окном.
Карась-агроном рассуждает о том, что геном
Гадюкинцев мало похож на геном человечий –
В нем что-то от рыбьего. Батюшка, кутаясь в плед,
Рассеянно слушает этот кощунственный бред,
Топорщит плавник и молчит. Приближается вечер.

В ночи председатель готовит к отплытию бот.
Жена загоняет детей и скотину на борт,
Приносит еды, запасает воды из колодца,
Бежит за бельем. Председатель стоит с фонарем
И шепчет в безвидное небо: «А мы не помрем».
Бот ловит волну и уходит. Жена остается.

«О Господи, – думает Голов, – течет и течет!
Сломалось там что или вкралась ошибка в расчет?»
Но, слушая клекот и рокот по жести, теряет
Суровую нить рассуждений и прячется в сон,
Где мама и кошка. Он ходит по сну, потрясен
Отсутствием четких границ между детством и раем.

Сперва различаемый скрежет воды дождевой
К утру переходит в тяжелый, неслышимый вой.
Скулит председатель, прилипнув от страха к настилу.
Уже не уверенный в том, что останется цел,
Он видит райцентр. На его лягушачьем лице
Вспухает надежда. И он говорит: «Подфартило».

Потом он сидит в райсовете меж устриц и жаб.
Потом создают комитеты, комиссии, штаб.
Горячую линию кто-то из них открывает.
Начальник всего шевелит отвратительным ртом.
В Москве выделяются средства. И только потом
Деревню смывает.

Дмитрий Коломенский

2012

Июльский день над внутренним двором.

Какой-то царь работал топором –
Рубил окно, а протаранил кровлю.
Оттуда дышит белая жара –
Как бы расплав того же топора –
Не обезглавлю, – мнит, – так обескровлю.

Но здесь прохладно: желтая стена
Не солнечной чумой заражена,
А холодком имперской охры. Сбоку
Темнеет лаз, обшарпан и глубок.
За ним, подставив глазу знойный бок,
Лежит июль в спокойной позе бога.

Когда-то за густой налет хандры
Я ненавидел здешние дворы –
Пацан, провинциал, приезжий олух! –
Мне вообще не нравились места,
Где быт определяла пустота
В пределах ограниченных и полых.

Пришлось продать и родину, и дом,
Забыть друзей (хотя далось с трудом),
Зарыть дионисийство в подсознанье –
Провинция торчала из меня,
Не отвечая требованьям дня,
Как форменный каскет на партизане.

Теперь не отличаю явь от сна,
Не думаю, какая глубина
Пульсирует под кожицей асфальта.
Теперь лекало мира не по мне,
И в каждой набегающей волне
Сквозит огранка, тяжелеет смальта.

Теперь я вшит в параметры двора.
И если скажут вдруг, что мне пора –
Я выйду черным ходом, серой твердью
В соседний двор, потом пройду в другой,
И ощущенье камня под ногой
Подобно ощущению бессмертья.

Дмитрий Коломенский
2009

Да. Потом мы перебрались в город. Здесь

вдвое жизнь дороже. Меньше хочешь есть,
больше спать. А в остальном – без изменений:
снег зимой, и осенью гудят ветра –
знаешь, звук такой особенный, осенний –
слышно здорово, особенно с утра.

Нет. Не мучился. И дальний переезд
Не пугал. Охота к перемене мест?
Вряд ли. Просто недостаток сантиментов,
пресловутый местный климат, холод рук,
или вот еще – отсутствие ферментов…
Не пытался разобраться. Недосуг.

Да. Не сразу, но сумел войти в контакт
с местным ритмом. В общем, научился в такт –
не сбиваюсь. Выучился без запинок
именам мостов, каналов, площадей,
осенью хожу, не замочив ботинок,
в феврале гриппую – все как у людей.

Нет. В театры не успел. В музее был –
мамонт, шкура волка, чучела кобыл –
нет, не в кайф. Но дети, дети как смотрели!
Им и кровь с конкретной примесью воды,
и отличия Кваренги от Растрелли,
и цветочки-корешочки, и плоды.

Да. Хороший садик, школа, институт.
Дети. Где и жить им, ежели не тут?
Не у нас же, средь полыни с лебедою,
Рядом с пыльным солнцем, на зеленом дне
Дворика, где дым листвою молодою
Пахнет, и где клены золотой ордою
Стрелы листьев шлют вдогонку мне.

Дмитрий Коломенский
2001

Сказал «нет ничего прекрасней…» – и солгал,

А все-таки сказал, изобразил накал
Страстей. И что с того?
Глаголов наспрягал, фискалов обскакал
Всех, всех до одного.

Так вот, нет ничего прекрасней, чем пойти
На Крюковский вокзал примерно к десяти,
Протиснуться в вагон
И слушать, как состав грохочет о пути
Чугунным сапогом.

Сквозь слух течет скользя чужая речь. Нельзя
В дороге отличить валета от ферзя.
Полтысячи причин
Охотятся за мной напрасно, ведь и я
В ночи неразличим.

Царапает лицо фонарный узкий луч.
Качается звезда меж бутафорских туч –
Тех, тех, кого гряда –
И взгляд ее пунцов, но, сколь его ни мучь,
Направлен не сюда.

Лежи на полке, зри не полосу зари,
А то, как темнота пускает пузыри
Оранжевых огней;
Кури ли, говори – ты у нее внутри,
Хотя и рядом с ней.

Лети по трем мостам, по десяти постам,
Прижми салфетку тьмы к распахнутым устам,
Спеши на торжество,
Скажи «нет ничего…», взгляни вперед – и там
Не будет ничего.

Дмитрий Коломенский
2004

Мы живем на горе, где земля завершает шар,

Где ветра пинают с обрыва июльский жар
И сухая почва, оскалясь щербатым ртом,
Наколола на бритый череп наш хлипкий дом.

Здесь, как триста, как тысячу лет назад точь-в-точь,
В щели стен дощатых татарская свищет ночь,
И окно без стекла с дрожащим внутри огнем
Не пронзает мрак, а бесславно сгорает в нем.

Нам ни мир не врет, нас ни хворь пока не берет.
Мы глядим, как внизу копошится курортный сброд.
Мы жуем их пищу, молчим, когда им смешно,
Мы сосем их черное, как собачья кровь, вино,

Но при этом помним, улыбкой ощерясь злой,
Что они превратятся в обычный культурный слой.
Мы же станем пылью – холодным дымом степным,
Чтобы с хохотом литься в пустые глазницы им.

Дмитрий Коломенский
2004

Да. Потом мы перебрались в город. Здесь

вдвое жизнь дороже. Меньше хочешь есть,
больше спать. А в остальном – без изменений:
снег зимой, и осенью гудят ветра –
знаешь, звук такой особенный, осенний –
слышно здорово, особенно с утра.

Нет. Не мучился. И дальний переезд
Не пугал. Охота к перемене мест?
Вряд ли. Просто недостаток сантиментов,
пресловутый местный климат, холод рук,
или вот еще – отсутствие ферментов…
Не пытался разобраться. Недосуг.

Да. Не сразу, но сумел войти в контакт
с местным ритмом. В общем, научился в такт –
не сбиваюсь. Выучился без запинок
именам мостов, каналов, площадей,
осенью хожу, не замочив ботинок,
в феврале гриппую – все как у людей.

Нет. В театры не успел. В музее был –
мамонт, шкура волка, чучела кобыл –
нет, не в кайф. Но дети, дети как смотрели!
Им и кровь с конкретной примесью воды,
и отличия Кваренги от Растрелли,
и цветочки-корешочки, и плоды.

Да. Хороший садик, школа, институт.
Дети. Где и жить им, ежели не тут?
Не у нас же, средь полыни с лебедою,
Рядом с пыльным солнцем, на зеленом дне
Дворика, где дым листвою молодою
Пахнет, и где клены золотой ордою
Стрелы листьев шлют вдогонку мне.

Дмитрий Коломенский
2001