Всё было обратимо и цвело,

И солнце за пригорок опускалось -
Как будто птица прятала крыло.
И заново наутро распускалось.
Всё было обратимо и цвело,
Меня теченье под руки брало,
Жук умирал, но тоже обратимо,
Являлся он из голубого дыма
В сияющем от света пиджаке,
При усиках и котелке.

Отец мне подарил калейдоскоп,
И я смотрел тогда в него часами.
Путём пытливых бесконечных проб
Я заключил: цветы не исчезали.
Отец мне подарил калейдоскоп,
По телевизору показывали гроб,
Процессию подушек с орденами
И Брежнева с закрытыми глазами.
Я щурил глаз – и мёртвые цветы
Вновь разворачивались из пустоты.

Мы ехали в автобусе домой,
В нём пятна света плавали, как рыбы.
Я чувствовал, что это не со мной,
Я будто сплю, хотя глаза открыты.
Мы ехали в автобусе домой,
Отец и мать стояли надо мной,
И мне как будто наяву казалось,
Что ничего на свете не осталось,
Прошло свой круг – и круга не осталось.
Что ничего на свете – Боже мой.

Андрей Гришаев
2009

Господь и Бог мой, Ты видишь: это декабрь, тюрьма.

Те, кого я люблю, в одночасье сошли с ума.
И как в блокаду в столице пустые дома.

У храма ХС стоит большая толпа.
Я хочу записаться в УПА.
Куда Ты дел любовь Свою, спрятал в подол?
Да нет, висишь над Москвой распятый, вроде всем далеко видать.

Она говорит что меня любит но мочит в упор с носка.
Она говорит что он её любит но он её никто, тоска.
Он говорит что меня любит но моя любовь ему не нужна.
Этого ли Ты хотел, мой Господин, когда ночь нежна?

Что за хуйня
Любовь зла и слепа

Тайное дело в мире творится, мой Господин.
Я как в глазу твоём спица больше не сплю
(То есть Ты не один)
Ни днём ни ночью
Хочу бть твоей дочью
Подбирая соплю

Москва заебала не могу её защищать
Твои святые и то еле-еле держали щит

Не принадлежать вещам
Не принадлежать любви

Как говорят в попсе иностранной: хочет, но молчит
Я, мелкая вошь, сосущая кровь Твоих ран -
Не ставь между нами экран.
Я вошь на Твоём плаще
Я плащ для тебя вообще
Который ты попрал ногами
Как бесприданница в грязи
Провинциальных моногамий.
Потом встаёт и говорит: вези.

Я, нежная ложь, для всех наркотик и сон
Не давай мне вставать с колен
Не давай мне надеяться
Быть одной среди нас

Самое важное в мире -
Сердце моего братца
Сердце моей сестрицы
Хотя она бывала неласкова
И он бывал отвратителен
Не тому нас учили наши родители
Маршируя у Мавзолея с пробитой косткою
И фотомодель Паулина Прохазкова,
Ускользающая красота Твоего присутствия

Елена Фанайлова
"Осень патриарха"
2009

When Mary Price was five years old,

And had a bird that died,
She laid its body under flowers;
And called her friends to pray to God,
And sing sad hymns for hours.

When she, before her fifteenth year,
Was ruined by a man,
The neighbours sought him out, and said -
'You'll come along and marry her,
Or hang till you are dead.'

When they had found the child he wronged,
And playing with her doll,
'I'll come along with you,' said she -
'But I'll not marry anyone
Unless my doll's with me.'

With no more love's heat in her than
The wax upon her arm;
With no more love-light in her eyes
Than in the glass eyes of her doll -
Nor wonder, nor surprise.

When Mary Price was thirty-five,
And he was lying dead,
She wept as though her heart would break:
But neighbours winked to see her tears
Fall on a lover's neck.

Now Mary Price is seventy-five,
And skinning eels alive:
She, active, strong, and full of breath,
Has caught the cat that stole an eel,
And beaten it to death.

William Henry Davies
"A Woman's History"
1922

случится облом –

езжай в максидом
там доски и жесть и мёртвая вещь
и там тебя нет, нигде тебя нет

там можно присесть, в сторонке сидеть
и будут смотреть сквозь тебя на просвет
а если кто-нибудь спросит, что где –
ты просто ответь: «я не продавец»

себя не построить
себя не сберечь
но чёрное серым
сделает вечер

и сидя на корточках
глядя на ночь
ты сможешь сегодня
остаться здесь

остановите перед мостом
остановите мне в максидом

остановите
мне в максидом
в максидом

Ксения Букша
"Строительный супермаркет"
2009

кто знает о смерти больше чем рыжая птица,

которая несёт свои крупные яйца и наблюдает -
как они катятся, бьются, попадают в чужие руки -
тёплые -
и вроде бы ничего не видно
за этим полушарием
иного, чем если заглянуть ей прямо в глаза.

и когда на рассвете
ты выходишь из дома
и бредёшь, отставляя палец в серой варежке влево -
чтоб не споткнуться -
то не вспомнишь - кто был водителем двадцать шестого трамвая -
как они катятся, бьются, попадают в чужие руки -
тогда как он о тебе и не забывает.

хотя оснований помнить тебя у него не имелось.

кроме слов - должно быть, так плакали жители хиросимы -
сказанных тобою неизвестно по какому поводу в твои школьные годы,
аглая.

Маша Глушкова
2008

ты закрыла меня неторопливым телом,

воздух губами схватывая оголтело -
и полдела сделано - говоришь - но такое дело -
как бы дело сладить нам, вскакивая с колена:
вон лежит под кустом алёна, дрожит алёна -
в боевые прицелы вглядываясь несмело.

как бы мне прикинуться радостным человеком? -
не говорю уж - немцем, хотя б - паяцем.
я однажды любила худенького канатоходца.
у него не пользовалась успехом.

он тогда говорил - аглая, вот ты смешная,
по лыжне ходи, мол, сюда не суйся.
я не то чтоб пыталась самоубиться,
но - не проснуться.

пора настала -
и позвали - заступ,затвор,застава,
дно колодца -
чтоб было куда спускаться -
чтобы было куда опуститься ниже
и чтоб наружу
можно выйти лишь по большому блату -
и по привычке
я с тех пор света белого и не вижу
и к любому с тех пор отношусь как к брату.

дрожит алёна.
нажимает на спусковой крючок блестящего автомата.

Маша Глушкова
2008

не оставляя камня на камне,

зарастая лицом как цветами,
загоревшая как та стая,
перебравшаяся через реку -
полустанки да полбуханки
в полудрёме как в братской ямке -
так попадают -два-три - и в дамки -
воспользовавшись огрехом.

так с кровати встаёшь спозаранку,
так зализываешь ловко ранку,
ртом прикусывая баранку-
чтоб потише.
припоминаешь - в твои -то годы -
вон какие бывали моды-
бороздили моря пароходы,
брюки в пол, каблуки повыше.

по твоей по цветастой юбке
чьи тогда не прошлися зубки,
кто тогда опоздал на сутки,
кто позабыл пароли.
димка пишет - когда вернёмся -
поцелуемся, обживёмся,
снимем угол у дяди коли.
ты не боись, прорвёмся.

ах, алёна - не промахнувшись,
отчитавшись, перевернувшись
под простроченным одеялом -
снизу и сверху алым -
что ты видишь, ресницы жмуря, -
долетела ль до цели пуля,
да лежит на земле аглая -
будто первая, не вторая,
будто пуля не боевая -
белая - как живая.

Маша Глушкова
2008

Уши заткнешь парафином - почти исчезают звуки:

машина молча заводится, вороны молча галдят,
молча вертится патефон про чьи-то сладкие муки,
молча внизу, в порту пароходы гудят.

Во дворе гуляет испорченный мальчик Слава.
Резные ворота. Чугунная маска льва.
А с третьего этажа, второе окошко справа
машет-зовет рука, открывает рот голова.

Борис Херсонский
2009

а как сдавали последние бастионы,

как провожали в дорогу вороны
криком неспешным. как ты улыбалась -
будто бы умывалась.
словно вышагивала по шпалам,
словно б брала и сама разрушала -
около железнодорожной ветки,
где ввысь росли и наверх незабудки,
где в поездах проезжали малютки
к зданию морвокзала.

из - под цветастой твоей, аглая,
юбки, которой конца и края
враз не увидеть – цвели пионы.
город лежал, не владея речью -
рассечённый вдоль шва картечью -
в самом начале город плыл по теченью,
протекал в поддоны.

и ты поводила вот так плечами –
москва, мол, москва-то ещё за нами.
и кто-то вставал над тобою тенью –
безмолвной.

и как поднималась на цыпочки как в передней -
на самом деле будто бы в преисподней -
и город становился тем безобидней, чем беспредметней.
бесповоротней.

Маша Глушкова
2007

Дурману девочка наелась,

Тошнит, головка разболелась,
Пылают щечки, клонит в сон.
Но сердцу сладко, сладко, сладко:
Все непонятно, все загадка,
Какой-то звон со всех сторон:

Не видя, видит взор иное,
Чудесное и неземное,
Не слыша, ясно ловит слух
Восторг гармонии небесной -
И невесомой, бестелесной
Ее довел домой пастух.

Наутро гробик сколотили.
Над ним попели, покадили,
Мать порыдала... И отец
Прикрыл его тесовой крышкой
И на погост отнес под мышкой...
Ужели сказочке конец?

Иван Бунин
"Дурман"
1916

Auf Nacht, Dunst, Schlacht, Frost, Wind, See, Hitz,

Süd, Ost, West, Nord, Sonn, Feur und Plagen.
Folgt Tag, Glanz, Blut, Schnee, Still, Land, Blitz,
Wärm, Hitz, Lust, Kält, Licht, Brand und Not:
Auf Leid, Pein, Schmach, Angst, Krieg, Ach, Kreuz,
Streit, Hohn, Schmerz, Qual, Tück, Schimpf als Spott
Will Freud, Zier, Ehr, Trost, Sieg, Rat, Nutz,
Fried, Lohn, Scherz, Ruh, Glück, Glimpf stets tagen.
Der Mond, Gunst, Rauch, Gems, Fisch, Gold, Perl,
Baum, Flamm, Storch, Frosch, Lamm, Ochs und Magen
Liebt Schein, Stroh, Dampf, Berg, Flut, Glut, Schaum,
Frucht, Asch, Dach, Teich, Feld, Wies und Brot:
Der Schütz, Mensch, Fleiß, Müh, Kunst, Spiel, Schiff,
Mund, Prinz, Rach, Sorg, Geiz, Treu und Gott
Sucht's Ziel, Schlaf, Preis, Lob, Gunst, Zank, Port,
Kuss, Thron, Mord, Sarg, Geld, Hold, Danksagen.
Was gut, stark, schwer, recht, lang, groß, weiß,
Eins, ja, Luft, Feur, hoch, weit genennt,
Pflegt bös, schwach, leicht, krumm, breit, klein, schwarz,
Drei, neun, Erd, Flut, tief, nah zu meiden.
Auch Mut, Lieb, Klug, Witz, Geist, Seel, Freund,
Lust, Zier, Ruhm, Fried, Scherz, Lob muss scheiden,
Wo Furcht, Hass, Trug, Wein, Fleisch, Leib, Feind,
Weh, Schmach, Angst, Streit, Schmerz, Hohn schon rennt.
Alles wechselt, alles liebt,
Alles scheinet was zu hassen:
Wer aus diesem nach wird denken,
Muss der Menschen Weisheit fassen.

Quirinus Kuhlmann
"Der Wechsel menschlicher Plagen"
1671

[Всё: ночь, дым, бой, хлад, шторм, ветр, жар, юг, ост,
вест, норд, луч, и - огнь взрыва;
Вслед - день, блеск, кровь, снег, штиль, брег, страсть,
свет, студь, брег, пыл, гарь, скрип дрог;
И - скорбь, стыд, спор, спад, бой, ад, страх, плач, крест,
хлябь, боль, жуть, злость, срам, рок.
Вдруг: луч, честь, лад, взлет, мир, рай, щит, смех, приз,
твердь, сласть, тишь, гладь, олива.


Есть темь, кров, лань, лещ, клад, гон, цвет, сад, перл,
зной, сок, конь, бык и нива.
Есть свет, дом, лес, пруд, глубь, круг, мед, тук, блеск,
стынь, плод, луг, хлев, хлеб впрок.
Где меч, путь, труд, пот, цепь, взлет, блазнь, бриг, друг,
принц, месть, пир, крах и Бог,
Там цель, бег, сон, приз, страх, гимн, грех, порт, зов,
трон, яд, гроб, мзда - и диво.


Мир добр, тверд, чист, свят, прям, горд, юн, весь - даль,
полн, зряч, весь - честь, огнь, свет,
И - зол, дрябл, тускл, худ, крив, подл, стар, весь - близь,
пуст, слеп, лжив, глух к заветам;
И - смел, добр, чист, весь - ум, дух, друг, страсть, луч,
лад, толк, смех, блеск при этом,
Где страх, зло, грязь, дурь, плоть, враг, хлад, тьма, спор,
срам, боль, жуть, ржа - след в след.


Все посменно; и все любит; все надеется на утро:
Тот, кто думает об этом, тот и поступает мудро.

Квиринус Кульман
"Чередование обстоятельств человеческого бытия"
1671

Перевод Вл. Летучего]

Tonight out on the streets

I'm gonna follow you,
Tell you all about a scene
That you would kill for.
You're gonna love what's
Burning right in front of you -
But you won't see it
By the light of the sun.

Come out, tigerlily -
You're caressing me.
I'll take you up,
I'll turn you on,
I'll take your apathy.
I wouldn't lie to you, blossom,
Won't you let it go.
I'm gonna give you all you want,
And don't you know,

That you -
I know you better than this,
I could be here when you call,
I'll make you top of the list,
And in the crush of the dark
I'll be your light in the mist.
I can see you burning with desire
For a kiss -
Psychobabble all upon your lips.

They can sell it all they want,
But you cannot agree.
I don't like the taste
Of their morality.
You'll find your bread and your butter
Where you fake it
And put your face in the gutter
Of a snake pit.

But our communication
Is telepathy.
What you give is what you get
Out of us naturally,
And we can wait 'til the shadow grows long
And turn the page of a story
That has long since found a home.

I know you better than this -
I could be here when you call,
I'll make you top of the list,
And in the crush of the dark
I'll be your light in the mist,
I can see you burning with desire
For a kiss -
Psychobabble all upon your lips.

Have you ever felt
Like you're being followed?
Or watched the ones that held your stare?
Turned around to see who's behind you
To find there's no one there?
Lurking in the dark,
There's someone who breathes you night and day
There's a friend who wants so much more,
And if they can't have you,
They'll never let you walk away.

La Roux
"Tigerlily"
2009

такие кровавые дни, аглая,

что откусить бы от каравая,
след от зубов оставляя глубже
линии, за которую пало солнце.
ты, поднатужась,
и, право слово,
не отличая прошлого от былого,
думаешь -
суженый!
ряженый!
вон ты в кого наряженный!
как пистолет - заряженный! -
выстрелишь полвторого -

в такие кровавые дни, в самом деле,
что не работают ни качели,
ни карусели
и ни пивные -
ни первые, ни вторые -

ты, суженый, говоришь – аглая,
давай сыграем из вонг кар вая
немую сцену -
так - не вставая - заплатим цену
за:
год за годом садится город
ниже линии горизонта -
большим и голым.
грубеет тело.
краснеет горло.
слабеет голос.

Маша Глушкова
2008

а кто идёт по стене отвесной -

по каменным набережным серой Темзы -
шагая сильным небрежным шагом -
размахивая - сицилийским - флагом.

а кто идёт переулком диким -
исходит белым истошным криком -
от мала проходит и до велика
все круги ада.

а кто лежит, запрокинув шею -
и шепчет тихо – иди, погрею -
я был лейтенантом, я всё умею,
я так стреляю.

и лапы тянет – иди, полаю -
и тычется носом - чтоб ближе к раю.

и кто подходит так близко к краю
моей отчизны.

и кто берёт мои губы сухо -
и шепчет – здравствуй, моя старуха.
и крепко пальцем берёт за ухо -
и тянет кверху –

я видел слёзы моей отчизны
и кто идёт по стене отвесной
и кто идёт переулком диким -
я был лейтенантом, я как железный -
и вот потеха -

лизать твои губы – чтоб ближе к краю,
лизать твои губы - сейчас залаю.
на каменных набережных серой Темзы -
так близко к раю.

Маша Глушкова
март 2007

Всe повторяю первый стих

И всe переправляю слово:
- "Я стол накрыл на шестерых"...
- Ты одного забыл - седьмого!

Невесело вам вшестером,
На лицах - дождевые струи.
Как мог ты за таким столом
Седьмого позабыть - седьмую...

Невесело твоим гостям,
Бездействует графин хрустальный.
Печально - им, печален - сам,
Непозванная - всех печальней.

Невесело и несветло.
Ах! не едите и не пьете.
- Как мог ты позабыть число?!
Как мог ты ошибиться в счете?!

Как мог, как смел ты не понять,
Что шестеро (два брата, третий -
Ты сам - с женой, отец и мать)
Есть семеро - раз я на свете!

Ты стол накрыл на шестерых,
Но шестерыми мир не вымер.
Чем пугалом среди живых -
Быть призраком хочу - с твоими,

(Своими)...
Робкая как вор,
О - ни души не задевая! -
За непоставленный прибор
Сажусь незваная, седьмая.

Раз! - опрокинула стакан! -
И всe, что жаждало пролиться, -
Вся соль из глаз, вся кровь из ран -
Со скатерти - на половицы.

И - гроба нет! Разлуки - нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть - на свадебный обед,
Я - жизнь, пришедшая на ужин.

...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг - и всe же укоряю:
- Ты, стол накрывший на шесть - душ,
Меня не посадивший - с краю.

Марина Цветаева
1941

Стол накрыт на шестерых,

Розы да хрусталь,
А среди гостей моих -
Горе да печаль.

И со мною мой отец,
И со мною брат.
Час проходит. Наконец
У дверей стучат.

Как двенадцать лет назад,
Холодна рука,
И немодные шумят
Синие шелка.

И вино звенит из тьмы,
И поет стекло:
"Как тебя любили мы,
Сколько лет прошло"!

Улыбнется мне отец,
Брат нальет вина,
Даст мне руку без колец,
Скажет мне она:

- Каблучки мои в пыли,
Выцвела коса,
И поют из-под земли
Наши голоса.

Арсений Тарковский
1940

какая там конечная какая -

куда бегу я без конца и края -
куда я голову на сон склоняю.
какие крошки
перебирают ножками - и ножки
бегут по коридорам до арбата,
по кольцевой, где ты в семнадцать, Марта, -
в приёмную врача-гомеопата -
по кольцевой - очерченной так чётко -
по кольцевой - расцвеченной так ярко -
по кольцевой - очерченной линейкой
из института Сербского -
и шейка
дрожит до жил.

бегут по коридорам до арбата,
по кольцевой, где тень как листик смята –
какого разноцветного подарка
ты заслужил.

какая кольцевая там какая -
где многодетная как мать аглая
слагает буквы по слогам. мигая
подслепшим глазом. говорит – аглая.
аглая, бедная,- невероятно.
аглая, бедная, невероятно сложно
влюбиться, в люди выбиться, ворваться,
упасть, подняться, с белым флагом сдаться –
чтоб тихо - никого не потревожив -
войти под кожу -

в приёмную врача-гомеопата -
где лица словно листик смяты -

на самую конечную такую -
где ходят голуби. где голуби воркуют.

Маша Глушкова
2007

ксения снова мама.

у ксении отличные гены, видна порода.
она вывешивается из окошка - и та ворона,
что каркала возле роддома -
теперь, отныне -
стоит у окошка ксеньина - как часовые -
вытягивает шею, выпрашивает чаевые.

а ты у подъезда ксеньиного отираешься -
крутишься, вертишься, маешься, маешься, маешься -
и на голубом глазу запустив в осину
булыжник круглый, вдруг вспоминаешь зину -
мол зинка тоже рожала, да что уж вышло -
что вышел мишка -
ладный такой парнишка -
без слёз не взглянешь - сразу хотелось в девки -
но мишка шустрый – нашёл себе из подпевки -
уехал в брянск и в брянске неслышно сгинул -
так жалко зину.

ксения родила: и вторая девка.
стоит ноябрь: стынут колени, кости.
у тебя уборка подъездов - рабочая пятидневка -
полна корзина
ситцем, парчою полна коробка -
лает ворона и у тебя сноровка -
ты быстро, быстро - ступенечка за ступенькой -
сначала вприсядку, присаживаясь в четвереньки –
протираешь ступеньки- чтоб посуше, чтоб сухо, сухо.
напрягаешь ухо.

и из-за двери ксеньиной вдруг – аглая,
иди поиграем, иди поскорей, родная -

и детский плач и что-нибудь да разобьётся.

аглая прислоняется к батарее центрального отопления
и смеётся.

Маша Глушкова
2007

такие отчаянные дни, аглая, -

что дно у чашки кажется неправдивым,
что приходил управдом, пробовал постучаться в твою квартиру -
оттуда донесся звук шелестящий, будто
ты приложила ухо к глазку дверному,
будто ты приложила руку к земному шару -
пригнулась, присела, выпрямилась, побежала.

и когда добежала до первого поворота,
то услышала позывные второго пилота -
он говорил, что на карте мира не отыщется белых пятен -
кроме белой простыни вдоль по твоей кровати.
что дно у чашки кажется неправдиво белым,
что голова твоя неожиданно поседела -
и врачи головами качают - на пересадку -
будто бы приложили руки к земному шару.

будто бы приложили к больному месту тряпочку и заговорили:
мол, такие отчаянные дни, аглая, -
что куковали -
пеленали, разворачивали, плакали и пинали -
чтоб кроме мама ещё бы хотя бы слово
или хотя бы звук шелестящий - будто
ты приложила ухо к глазку дверному.

будто бы ты покрепче его прижала.
пригнулась, присела, выпрямилась, побежала.

Маша Глушкова
2007

Невзначаем апельсинным,

мёдом липовомалинным,
сердце падает, кружась,
с ложки, с кончика ножа.

У болезни серый шарф,
жара ласковая ржа,
и глотается с трудом,
словно пьёшь сквозь ком.

Лена Сунцова
2009

Спартанский мальчик с лисёнком белого мрамора

И нигерийский мальчик с тигрёнком чёрного дерева
Сделаны из пластмассы на заводе в Иваново,
А ты мне не верила.
У меня на улице Нагатинской - Африка с Грецией.
Рядом с кассой сберегательной,
Можно согреться в ней.
Нагатинская, двадцать семь –
Пластиковых ангелов хватит всем.
Античные антивандальные.
Приходи ко мне на свидание.
Один продавец без опыта, нет посетителей,
Постоим, поговорим шёпотом.
Там простительно.

Виталий Пуханов
2009

— Только уж не сворачивай, — говорят.

Лес на бегу выстраивается в ряд,
будто и нет земляники, цветов, историй,
кроме дороги к бабушке. Капюшон —
он вроде шор, и в створе его лишён
всякого смысла помысел о просторе,
пряном от хвои воздухе, валуне
возле тропинки, майском густом вине —
вот остановишься, сядешь на тёплый камень,
будто ни фабулы нет, ни творца за ней,
пить со звериной серой тоской — зане
есть пирожки, закусывать пирожками.
Волей на время паузы обратив
правильный прагматический нарратив, —
то-то, майн либе энгель, школярский выверт! —
что-то от автора шепчет: сиди, иди,
сколько ни виться тропке, финал один,
инварианты всяко включить не выйдет.
Солнце на темени, птичья латынь с куста,
кровь колобродит, корзина твоя пуста,
что ты несёшь, подумай? — А ты послушай,
умер ты, жив, Перро или братья Гримм,
если мы в никуда с тобой говорим,
то для чего тебе эти большие уши?
Да, я — фигляр, я — постмодернист дурной,
за персонажей выпил бы ты со мной:
магов, варящих зелья с драконьей кровью,
всадников, героических торопыг...
Девочка не сворачивает с тропы —
просто тропа петляет. Твоё здоровье.

Екатерина Ракитина
"Red Writing Hood"
2009

The broad-backed hippopotamus

Rests on his belly in the mud;
Although he seems so firm to us
He is merely flesh and blood.

Flesh and blood is weak and frail,
Susceptible to nervous shock;
While the True Church can never fail
For it is based upon a rock.

The hippo’s feeble steps may err
In compassing material ends,
While the True Church need never stir
To gather in its dividends.

The ’potamus can never reach
The mango on the mango-tree;
But fruits of pomegranate and peach
Refresh the Church from over sea.

At mating time the hippo’s voice
Betrays inflexions hoarse and odd,
But every week we hear rejoice
The Church, at being one with God.

The hippopotamus’s day
Is passed in sleep; at night he hunts;
God works in a mysterious way—
The Church can sleep and feed at once.

I saw the ’potamus take wing
Ascending from the damp savannas,
And quiring angels round him sing
The praise of God, in loud hosannas.

Blood of the Lamb shall wash him clean
And him shall heavenly arms enfold,
Among the saints he shall be seen
Performing on a harp of gold.

He shall be washed as white as snow,
By all the martyr’d virgins kist,
While the True Church remains below
Wrapt in the old miasmal mist.

T.S. Eliot
"The Hippopotamus"
1920

В анамнезе, в синих бахилах

Мне молодость скажет: «адью».
Все любят шикарных, красивых,
А я - некрасивых люблю.
Сутулых с лягушечьей кожей
Старушек семнадцати лет.
Всю жизнь с нелюбимыми прожил,
И полно об этом жалеть.
Холодные дни наступают,
Не праздновать больше вину:
Пойду, на дворе прикопаю
Свою золотую стрелу.

Виталий Пуханов
2009

сначала палаточный лагерь потом городок

беженцы нелегалы понаехали свой обычай
каждый привез и вырастил на чужой роток
не накинешь платок чужая речь не станет добычей
разумного большинства у нас-то одних гробов
втрое больше чем населения у нас богов полна хата
обращали в рабство освобождали рабов
казнили царей любовались кровью заката
к примеру заката европы что будет потом
у них детвора галдят чумазые собьешься со счета
идешь бывало один а они за тобой гуртом
бегут руками машут лопочут что-то
хрен разберешь а зачем подними воротник
голову в плечи втяни парень не промах
сколько всего на асфальте пробок одних
от кока-колы не говоря уже о кондомах
окурках попалось несколько медных монет
мелких настолько что их не поднимают
прошлое славное главное зато грядущего нет
у кого грядущее те о прошлом не вспоминают

Борис Херсонский
2009

Приходи ко мне, Глафира,

ненароком, невзначай.
Приноси кусочек сыра,
ведь без сыра что за чай!

Алексей Иващенко, Георгий Васильев
1990е

война закончилась, не начавшись.

яблоки сорок первого, тридцать
девятого собрались, как положено,
улеглись в погреба, стали сидром
самогоном, кальвадосом и шнапсом.
польские пани, русские бабы
немецкие фрау, британские
миссус нарожали детей. и войны
не случилось ни в сорок первом,
ни в сорок втором, ни потом. а длилось
себе и длилось мирное время, всё меньше
новых офицеров принимали на службу
взамен пожилых уже, седобородых,
смешливых, сотнями уходивших
на пенсию, чтобы жить в белых
домиках на итальянских, турецких,
на греческих островах, забирать
внуков к себе на лето, в деревню
(кипр, ибица, черногория).
чтобы собирать яблоки, гнать
из них самогонку и кальвадос,
делать сидр и апфелькорн,
угощать друг друга по вечерам,
подливая из пузатых зелёных бутылок
небывалые яблочные напитки
урожая тридцать девятого года,
урожая сорок первого года.
пробуя, соглашаться друг с другом,
что, мол, не было ни до, и ни после
на их памяти таких урожаев.

не бывало яблок
таких огромных,
таких вкусных,
алых, живых.
таких человеческих,
почти говорящих.

таких смертных,
живых
горячих.

Станислав Львовский
"39, 41"
2009

Мой дом стоял на площади, где пьяная матросня,

отлитая в бронзе, была поставлена на гранит.
Потемкинцам – потомки. Там Ты хранил меня,
но я, по малости лет, не знал, кто меня хранит.

В квартале от площади находился райком.
Памятник в Одессе назывался «утюг».
Дворничиха мела – метлою и языком.
Из-под метлы летела пыль, с языка – матюг.

Вбогадушумать – так от нее
я впервые услышал святое имя Твое.

Борис Херсонский
2009

Почитай отца и мать свою, особенно там, куда

ты ушел, покинув их навсегда,
где молочные реки, кисельные берега,
золотые коровы, серебряные рога,
где ходят по небу-по кругу двадцать четыре луны,
где каравай вот такой ширины, вот такой ужины.
Утонешь в реке -
будешь плыть в парном молоке.
Умрешь - похоронят тебя не в земле,
в заварном киселе.
Будешь жив - потихоньку разжевывай каравай,
все выживают как-то, и ты, дурак, выживай.

Только выплывет из молока багровая рыба-Бог,
повернется, покажет тебе жемчужный, чешуйчатый бок,
ударит хвостом в молоко, осветит твою душу Лицом,
скажет: хорош, хорош, а видел ли мать с отцом?

На том ли, на этом свете, там или тут,
сидят во мраке, сальную свечку жгут,
колыбельную песню поют, тебя, убогого, ждут.

Пора тебе стать ребенком, ходить под столом пешком,
вычесывать насекомых густым роговым гребешком,
и жертвенный Агнец будет стоять на столе,
и продлятся дни твои на земле, и ночи - в земле.

Борис Херсонский
2009

Не укради! Ты слышал? Не укради!

Не беги по рынку, прижав украденное к груди.
Спину твою буравит полицейский свисток.
Не беги никуда, особенно - на Восток:
отрубят правую руку, хорошо, если ты левша,
не беги, особенно в прошлое, пропащая ты душа!
Ибо в прошлом - виселицы, котлы с крутым кипятком,
на углях железные клещи выложены рядком.

Но, если украл, - к престолу Господню скорей.
Этот грозен на вид, но в сердце Своем - добрей.

Головой покачает, скажет: "Ах ты злодей!
Мог бы даром взять у Меня, а ты украл у людей!"

Борис Херсонский
2009

Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе,

провожаемо дребезгом блюдец, ножей и вилок,
и пространство, прищурившись, подшофе,
долго смотрит ему в затылок.

Потерявший изнанку пунцовый круг
замирает поверх черепичных кровель,
и кадык заостряется, точно вдруг
от лица остается всего лишь профиль.

И веления щучьего слыша речь,
подавальщица в кофточке из батиста
перебирает ногами, снятыми с плеч
местного футболиста.

Иосиф Бродский
"Литовский дивертисмент"
3. Кафе "Неринга"
1971

He deals the cards as a meditation,

And those he plays never suspect.
He doesn't play for the money he wins,
He doesn't play for respect.
He deals the cards to find the answer,
The sacred geometry of chance,
The hidden law of a probable outcome -
The numbers lead a dance.

I know that the spades are swords of a soldier,
I know that the clubs are weapons of war,
I know that diamonds mean money for this art,
But that's not the shape of my heart.

He may play the jack of diamonds,
He may lay the queen of spades,
He may conceal a king in his hand,
While the memory of it fades.

And if I told you that I loved you,
You'd maybe think there's something wrong.
I'm not a man of too many faces -
The mask I wear is one.
Those who speak know nothing
And find out to their cost
Like those who curse their luck in too many places
And those who fear are lost.

I know that the spades are swords of a soldier,
I know that the clubs are weapons of war,
I know that diamonds mean money for this art,
But that's not the shape of my heart.

Gordon Matthew Thomas Sumner
"Shape of My Heart"
1993

Вот мой автопортрет в четыре года.

Какая лаконичность и свобода,
и пляшущая радость бытия!
Всего четыре палки, огуречик,
и сверху - кругляшок.
И вот вам человечек.
И это я!
И это я! Я! Я!

Мне семь. Я школьница.
Ввиду серьезных лет
весьма детален мой автопортрет.
На мир взираю сверху вниз (с балкона).
В руке - портфель, на голове - корона.
На туфлях - банты, платье - в кружевах.
Обижусь на того, кто вслух не скажет: "Ах!"

Тринадцать.
Рисовать? Была охота!
Себя отрезала от группового фото.
Причин глубинных лучше не ищи:
прыщи.

Семнадцать лет.
Абстракция.
Зигзаг
зигзагом погоняет.
Только враг
способен так разъять на составные части.
Мой взгляд жесток.
Чем и горжусь.
Отчасти.

Но время к новым повернет канонам.
Совсем другие формы я ценю.
Вот мой автопортрет - в зрачке влюбленном
вся в давдацть лет я отразилась. Ню.

Тридцатник.
рвут заботы на куски.
И все-таки - цейтноту вопреки -
удержат на холстах нетленные шедевры
всех тех, кто мной любим, но действует на нервы.
Мои собаки, дети и друзья,
и каждый - это я.
Я! Я!

И вот мне,
ну, допустим, пятьдесят.
Особых множество накоплено примет.
Чтоб их запечатлеть, пойду в Горсад
и закажу художнику портрет.
Теперь на улицах рисуют, как в Париже,
не нанося заказчикам обид.
И я себя, как в зеркале, увижу
и пусть мне это зеркало польстит.

Наталья Хаткина
"Автопортреты"
2000е

Жестяная осень. Дождик льёт.

Жизнь куда-то, сгорбившись, идёт.
А идёт куда-то в магазин
(магазин под номером один).
А идёт за белою мукой.
А в кармане маленькой рукой
держит деньги в тёмном кошельке.
Где-то поезд крикнул вдалеке.

Андрей Санников
"Маленький город"
2009

Июльский день над внутренним двором.

Какой-то царь работал топором –
Рубил окно, а протаранил кровлю.
Оттуда дышит белая жара –
Как бы расплав того же топора –
Не обезглавлю, – мнит, – так обескровлю.

Но здесь прохладно: желтая стена
Не солнечной чумой заражена,
А холодком имперской охры. Сбоку
Темнеет лаз, обшарпан и глубок.
За ним, подставив глазу знойный бок,
Лежит июль в спокойной позе бога.

Когда-то за густой налет хандры
Я ненавидел здешние дворы –
Пацан, провинциал, приезжий олух! –
Мне вообще не нравились места,
Где быт определяла пустота
В пределах ограниченных и полых.

Пришлось продать и родину, и дом,
Забыть друзей (хотя далось с трудом),
Зарыть дионисийство в подсознанье –
Провинция торчала из меня,
Не отвечая требованьям дня,
Как форменный каскет на партизане.

Теперь не отличаю явь от сна,
Не думаю, какая глубина
Пульсирует под кожицей асфальта.
Теперь лекало мира не по мне,
И в каждой набегающей волне
Сквозит огранка, тяжелеет смальта.

Теперь я вшит в параметры двора.
И если скажут вдруг, что мне пора –
Я выйду черным ходом, серой твердью
В соседний двор, потом пройду в другой,
И ощущенье камня под ногой
Подобно ощущению бессмертья.

Дмитрий Коломенский
2009

Ты говоришь, иголкой цензуры зашит твой рот

и тошнотворнее, чем сегодня, уже не будет.
А по мне, все в твоих руках, положенных на живот:
роди президента, какого хочешь — себе и людям.

Ты говоришь, значенье Народа и Слова сведено до нуля?
За чем же дело? Роди президента. Это твоя земля.

Не напрасно миссис Линкольн и Кеннеди тужились —
ты-то чем хуже?

Ты увидишь, он еще победит мировое зло.
Римский первосвященник встанет у руки его левой,
Голубь Мира осенит его плечи белым-белым крылом,
а у ног его сядет британская королева, —

потому что, мамаша, держались вы молодцом, все прошло как по маслу,
и во имя Отца и Сына пойдет и все остальное,
например, орел демократии будет парить над страною,
или просто мирное небо засветится и не погаснет.

И, в послеродовой принимая назойливых репортеров,
поскольку в лесу откинет когти кто-то довольно крупный,
ты откажешься от виллы в Ницце, на радость консервативным старпёрам,
в пользу тихого хутора возле райцентра Крупки.

Ты посадишь у дома пионы, флоксы и мак.
Он толкается ножкой — это хороший знак.

Чувствуешь — в лоне бунтует плацента?
Роди президента.

Марыйка Мартысевич
2009

перевод с белорусского
Ильи Кукулина
2009

Кони мчат-несут,

Степь всё вдаль бежит;
Вьюга снежная
На степи гудит.

Снег да снег кругом;
Сердце грусть берет;
Про моздокскую
Степь ямщик поет…

Как простор степной
Широко-велик;
Как в степи глухой
Умирал ямщик;

Как в последний свой
Передсмертный час,
Он товарищу
Отдавал приказ:

«Вижу, смерть меня
Здесь, в степи, сразит, -
Не попомни, друг,
Злых моих обид.

Злых моих обид,
Да и глупостей,
Неразумных слов,
Прежней грубости.

Схорони меня
Здесь, в степи глухой;
Вороных коней
Отведи домой.

Отведи домой,
Сдай их батюшке;
Отнеси поклон
Старой матушке.

Молодой жене
Ты, скажи, друг мой,
Чтоб меня она
Не ждала домой…

Кстати ей еще
Не забудь сказать:
Тяжело вдовой
Мне ее кидать!

Передай словцо
Ей прощальное
И отдай кольцо
Обручальное.

Пусть по мне она
Не печалится;
С тем, кто по сердцу,
Обвенчается!»

Замолчал ямщик,
Слеза катится…
А в степи глухой
Вьюга плачется.

Голосит она,
В степи стон стоит,
Та же песня в ней
Ямщика звучит:

Как простор степной
Широко-велик;
Как в степи глухой
Умирал ямщик.

Иван Суриков
"В степи"
1865

Внешний мир на бескрайнем блюде

разложил свои города. Прав Онищенко — наши люди не должны уезжать туда.
Я не три, не четыре раза ездил в ихние города, и о том, что у них зараза, я догадывался всегда. Возвращаясь в край колоколен, где двуглаво рулит тандем, я догадывался, что болен, — не вполне понимая, чем. Знать, покуда по Пикадилли беззаботно гулялось мне — заразили, мля, наградили. Влили в чай, поднесли в вине. А потом прилетишь обратно, влезешь в шлепанцы, снимешь фрак — все не так, а что — непонятно. Все как было — и все не так. Из-за моря вернулась птаха, и в ушах у нее свистит: меньше гордости, больше страха, иногда беспричинный стыд… Вдруг кольнет незримое жало, как отравленная игла: хорошо бы власть уважала, а милиция — берегла… Где мы нынче? Делаем что мы? Как мы прожили двадцать лет?! Разумеется, все симптомы за неделю сходят на нет, потому что в России лето, машет сиськами молодежь, а родного иммунитета, слава Богу, не прошибешь. Начинаешь ходить, не горбясь, уважать не талант, а чин, обретаешь былую гордость, не ища для нее причин, ловишь кайф от родных идиллий, вечерами включив ТВ, и не помнишь про Пикадилли, где микроб занесли тебе. Не впервой под британским флагом воровские творить дела: ты-то все объяснял джет-лагом, а ведь это болезнь была! Ты купился, как лох, на «велкам», в заповедник зараз полез — возомнил себя человеком, а ведь это болезнь, болезнь.

Обещаем не ради фразы — не водиться, не брать взаймы, потому что они заразы, лютый яд для таких, как мы. Внешний мир угрожает гробом, повернемся к нему спиной: в этом мире лафа микробам, СПИД, холера и грипп свиной. Вы смеетесь, но этим смехом не сдержать иностранный грипп. Литвиненко туда уехал — все видали, как он погиб? Там и воля, и трали-вали, и закон справедлив и крут, — да. Но все, кто там побывали, обязательно перемрут. Лишь Онищенко бьется, чтобы перекрыть роковой просвет: ведь у нас не живут микробы. Мы живем, а микробы — нет. Здоровее любых империй, удивительна и странна неприступная для бактерий обособленная страна. Не проскочат их вибрионы сквозь российское решето: если б твердо закрыть кордоны — не болел бы у нас никто.

Разве мы кому заносили вредный вирус с родного дна? Разве выползла из России эпидемия хоть одна? Озаботься, образованец, напряги остаток ума: грипп — «испанка». СПИД — «африканец». Из Китая пришла чума. Несмотря на посул гарантский, неуемен вражеский зуд — к нам завозят синдром голландский и стокгольмский синдром везут… Хоть пешком обойди планету — всюду сопли и кровь рекой, а в России болезней нету, это климат у нас такой. Как сказал еще Маяковский, здесь, в России, особый быт. Есть тайваньский грипп и гонконгский, а московский не может быть. Есть ходынское многолюдье и лубянский есть маховик, есть басманное правосудье, петербургский есть силовик, тульский пряник (спасибо, Тула!), газ сибирский, таманский полк, азиатская диктатура, брянский шиш и тамбовский волк, астраханский курник слоеный и рязанский кислый ранет, и архангельский гриб соленый — но российского гриппа нет. Злой орел или серп и молот осеняют наш гордый труд — но микробы тут жить не могут. Люди — да, а микробы — мрут.

Внешний мир на бескрайнем блюде разложил свои города. Прав Онищенко — наши люди не должны уезжать туда. Не покинем родную липу, не свернем с родной колеи, не сдадимся чужому гриппу.

Пусть нас лучше убьют свои!

Дмитрий Быков
2009

Голубое и оран-

жевое и голубое
не останутся с тобою,
пленники оконных рам.

Для кого оно живёт,
сердце вырастет, узнает,
голубое что скрывает
и оранжевое лжёт.

Лена Сунцова
2009

ведутся предварительные допросы таких известных сепаратистов, как

Ушат Помоев, Улов Налимов, Рекорд Надоев, Отряд Ковбоев, Подрыв Устоев,
Погром Евреев, Поджог Сараев, Захват Покоев, Исход Изгоев, Побег Злодеев,
Обвал Забоев, Угон Харлеев, Удел Плебеев, Камаз Отходов, Развод Супругов,
Забег Дебилов, Парад Уродов, Отряд Кретинов, Улов Кальмаров, Рулон Обоев,
Черёд Застоев, Квартет Гобоев, Подсуд Злодеев, Друган Братанов, Учёт Расходов,
Налог Сдоходов, Разбор Полётов, Мешок Лимонов, Обед Лемуров, Карман Пистонов,
Разгул Гормонов, Прыжок Гиббонов, Рожок Патронов, Разрез Батонов, Полёт Фазанов,
Удар Морозов, Майор Допросов, Пробрал Поносов, Заплыв Матросов, Порвал Баянов,
Расстрел Арабов, Запой Гусаров, Сачок Моллюсков, Поход Гераклов,
Барак Монголов, Загон Баранов, Пропой Погонов, Отряд Маньяков,
Тридня Запоев, Облом Пиндосов, Курган Отбросов, Полно Засосов


По некоторым сведениям, среди арестованных имеется также воевавший на стороне боевиков абхазский снайпер Партучеба. Личности других террористов в настоящий момент устанавливаются.

Лев Рубинштейн
2000

Моцарт на старенькой скрипке играет.

Возраст скрипку не портит - скрипка не лошадь.
Моцарт отечества не выбирает -
выбирает гостиницу подешевле, поплоше.

Выбирает хозяина - подобрей, пощедрее,
чтоб заказывал музыку проще и расплатился вскоре.
Лучше скрипка, чем флейта, и чтобы темп побыстрее,
лучше до мажор, но можно и в ля миноре.

А отечества вечного не бывает - туда ему и дорога.
А красный камзол износился - ах, давно его шили.
А грехи сохраняются в памяти Господа Бога
лучше названий стран, в которых их совершили.

А тут еще император до смерти заразы боится,
велит, чтобы тело в известь - вовек не отыщешь тела.
Эх, на то и граница, чтобы войска у границы.
На то и людная площадь, чтоб к полуночи опустела.

Борис Херсонский
2009

плетенка событий коврик половичок

золоченый Ильич красный значок
оправдай доверие не попадись на крючок

пропаганда запада сквозь глушилку не разобрать
что нашептывают враги кто собирает рать
медные шлемы кольчуги щиты жаль умирать

шипят румянятся оладушки на сковороде
мельтешат гуппи в аквариумной воде
пестрые хвостики сразу узнаешь где

самец где самочка улитка ползет по стеклу
безумная таракашка прогуливается по столу
закат затянувшийся блеклый это к теплу

веточка с крупной смолистой почкой это к весне
чудище обло стозевно и лаяй это во сне
страх тревога отчаяние это во мне

центр города кухня окно во двор
по окном на скамейке старушечий разговор
вроде умерли все голоса звучат до сих пор

Борис Херсонский
2009

Тыква и кабачок, скучные собеседники,

Но и они – желанные гости.
В октябре рано темнеет,
Ветер выдувает последнее тепло.
На веранде возле самовара
Тыква и кабачок, оба чуть полосатые,
Важно молчат.
Время пить чай с кабачком и тыквой, Алиса.
Свет золотится в конце кроличьей норы

Виталий Пуханов
2009

Не белые и не рыжие,

в крепких ладошках, ижие,
сжимающие апачики
так, что белеют пальчики.
Апачики раздающие,
бьющие, хоть не бьющие,
коляны, колоны, клоуны,
на досочках намалеваны,
линялые распальцовщики,
несбывшиеся дрессировщики.

Игорь Булатовский
"Афиша"
2009

Кьяра считает, что скоро придёт на побывку бог -

схватит её за бок,
губами прошамкает: - девочка, будь добрее.
Кьяра считает. и с каждой цифрой к ней приближается потолок –
и становится всё белей. белее.

Кьяра не знает, какая отчизна где.
не ограничивает себя в еде.
становится всё белей. белее.

птицы летят на юг, прилетят на юг.
облетят весь шарик земной вокруг.
поклюют с земли, поклюют из рук -
становятся всё белей. белее.

и серый старый усталый дрозд,
и трещина на потолке до звёзд.
и финн добычу домой принёс -
становятся всё белей. белее.

и Кьяре куда ни иди - под ногой трава.
куда ни иди - запрокинута голова.
и глаза - глядящие сверху, наполненные водой -
зовут за собой.

Маша Глушкова
2007

Рожают овцы под брезентом,

Родзянко будет президентом.

Михаил Булгаков
из романа "Белая гвардия"
1924-1925

Look at all that shines -

Baby's down on the world and she knows it.
If your spirit's running,
Why dont we make it in the rain like we used to?
We run,
We hide,
We wait and we want
The good life -
Aww, sure,
You're right,
This ain't the good life -
Ah, elegantly wasted,
Ah, elegantly wasted.

Look at all the crimes -
Baby's down on the world 'cause she owns it.
Making up her life,
Nothing more, nothing less makes it voodoo.

We run,
We hide,
We wait and we want
The good life
Aww sure
You're right
This ain't the good life

Ah, elegantly wasted,
Ah, elegantly wasted.

Elegantly wasted, you could be right.
Elegantly wasted, you could be certain.
Elegantly wasted, you could be right,
Feels right, feels right.

INXS
"Elegantly wasted"
1997

когда последний раз я тебе писала,

я сидела напротив родильного зала -
ноги в тапках, взгляд устремленный ввысь,
в общем, всё у меня в порядке, как здесь говорят - зашибись.

правда, по утрам теперь кровь идёт носом,
коленки стали опухшие да подёргивается левый глаз.
но не могу пожаловаться -
тётка в белом стояла рядом, приговаривала - не ори,не ори, посылала за молокоотсосом -
а там уж и день закончился, то есть – угас.

людка, моя соседка, выпила два литра гранатового сока -
всё равно - говорит - откажуся, куда мне такая обуза.
у неё ухажёр внимательный - высчитывал сколько дней осталось до срока,
а когда всё случилось, в палату прислал поларбуза.

только я засыпаю - вижу японию - розовые кусты,
платье до пят из шёлкового матерьяла -
тебя вспоминаю да всплакиваю да одеяло
к подбородку притягиваю. а медсестра рассказывает:- менты
по округе шляются –
ищут привлекательного с виду мужчину -
сидел у роддома, ревел,
потом завизжал: - маарья, мол, выдь наружу!
потом постоял под окнами, посвистел,
потом менты прислали наружку.

так вот, пишу тебе: ты не скрывайся из виду.
у меня одной в палате ни цветочка, ни плюшевого слона,
а если ты из-за того, что не вышла, вдруг затаил обиду -
так это я… тяжело писать на коленках, никак не могу приспособиться,...
просто не слышала, ты не думай, что умерла.

Маша Глушкова
2009

Милая Дина, не сплю, и уже светает.

Жизнь - как помадка: сладко и сразу тает.
Здесь не Москва, и курицы здесь летают.

Скоро я лягу на снег и уже не встану.
Будет у нас операция утром рано.
Местный полковник, с ним и его бараны.

Я оставляю тебе мои наработки.
В сейфе заметки, в столе рапортА и сводки.
Кончилась водка - а мне бы хотелось водки.

Сколько с тобой проработали мы - не помню,
с первого раза, с тех пор, как пошли в упряжке,
так и бежим в кругу, как слепые пони,
как стриптизерши, во тьме задираем ляжки.

Здешнее дело особое, не такое.
Мне наказали его провести без шума.
Скоро закончится все, помаши рукою,
выдадут премию, купишь любую шубу.

Дина, ты знаешь, с тех пор, как пропала Нина,
что-то запало, как клавиша пианино,
вот и теряю волю к сыскному делу -
или оно само ко мне охладело?

Помнишь, в июне, году в девяносто пятом
оборотня ловили в гречишном поле?
Так вот и я бегу без ума и воли,
в форменном кителе порванном и измятом.

Больше с тобой не увидимся, дорогая,
и ни на том, ни на этом, я полагаю.

Мария Степанова
2006

Удушающий аромат

цветущих столетних лип.
Лилово-малиново-алый закат.
Крик матери. Детский всхлип.
Черный с желтым китайский халат.
Отчим - тот еще тип.

Бронзовка летит на газон,
забирается вглубь цветка.
Начинается долгий дачный сезон.
Странно, что жизнь коротка.
Странно, она проходит как сон,
как мелькание мотылька.

Говорящий столб. Сообщение ТАСС.
В кастрюльке суп разогрет.
Рукомойник. Эмалированный таз,
поставленный на табурет.
Сколько раз, тебе говорят! Сколько раз!
Сколько лет тебе, сколько лет?

И опять пластинка - щелчок, повтор,
повтор и опять щелчок.
Лоза цепляется за забор.
Мать волосы собирает в пучок.

Пластинка крутится до сих пор.
Летит золотой жучок.

Борис Херсонский
2009

Крошка сыр к отцу пришел,

и спросила кроха:
- Что такое камамбер
и что такое тофу?

СК и Дж
2009

Цей довгий день закінчується теж.

І в ньому ми, підштовхувані часом,
І ходим вздовдж своїх приватних меж,
як ходять вздовж кордону з контрабасом.
І всі вогні з чужої сторони
маячать нам, привітні, прохолодні,
і якщо хтось піде на ці вогні,
то це напевне буде не сьогодні.
Цей довгий день віднині День зв'язку,
двозначний день історій без продовжень.
Нам світить крізь півтемряву в'язку
все те, чого не треба, але можна.
і солодко триває кожна мить,
і ми такі щасливі і порожні.
І літо. І нікому не болить.

Катерина Бабкина
2009

Ночной Бангкок

лежит у ног.

На Каосан
я выйду сам.

Куплю я "Чанг" -
ну, пусть моча.

Ред снеппер съем -
окей совсем.

Зайду в Патпонг
на шоу пинг-понг.

Куплю t-shirt -
ах, хорошо!

Потом домой,
в Сиам родной.

Бассейн, Санг Сом
и сладкий сон,

Санук, сабай
и Mai Pen Rai!



Ми - в день рожденья!
28 мая 2009

Tot el camp

és un clam
som la gent blaugrana
Tant se val d'on venim
si del sud o del nord
ara estem d'acord, ara estem d'acord,
una bandera ens agermana.
Blaugrana al vent
un crit valent
tenim un nom el sap tothom:
Barça, Barça, Baaarça!

Jugadors, seguidors,
tots units fem força.
Son molt anys plens d'afanys,
son molts gols que hem cridat
i s'ha demostrat, i s'ha demostrat,
que mai ningu no ens podrà torcer.
Blaugrana al vent
un crit valent
tenim un nom el sap tothom:
Barça, Barça, Baaarça!


[The whole stadium
loudly cheers
We’re the blue and claret supporters
It matters not where we hail from
Whether it's the south or the north
Now we all agree, we all agree,
One flag unites us in brotherhood.
Blue and claret blowing in the wind
One valiant cry
We’ve got a name that everyone knows:
Barça, Barça, Baaarça!

Players, Supporters
United we are strong.
We’ve achieved much over the years,
We’ve shouted many goals
And we have shown, we have shown,
That no one can ever break us.
Blue and claret blowing in the wind
One valiant cry
We’ve got a name that everyone knows:
Barça, Barça, Baaarça!]


Jaume Picas and Josep M. Espinàs
'El Cant del Barça'
(FC Barcelona Official Anthem)
1974

Планы меняются, деньги кончаются -

Всяко бывает...
Видишь, земли горят,
иногда не твои, не мои -
да и черти-чьи, черти знают.

Где б ла-ла-ла нам напели, да -
мол, пара лет до конца света,
и за что тебе нравится
так эта планета?

Нарушай, сестричка, нарушай!
Наша электричка, остановка "Рай", о, рай!

Билеты проданы, постели разобраны -
Всем неймётся
Кремлевских диет и чуть сна, - всё потом,
А нам, видно, зачтется,

Что тра-та-та -
Громыхают лавры олимпийского лета.
Ага, тебе нравится
Вот эта планета?

Илья Лагутенко
"О, рай!"
2008

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье.
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут — и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.

Александр Пушкин
1827

Slow down, you move too fast -

You've got to make the morning last,
Just kickin' down the cobble-stones,
lookin' for fun and feelin' groovy...

Feeling groovy!

Hello lamp-post, what's cha knowing?
I've come to watch your flowers growin'!
Ain't cha got no rhymes for me,
do-it-to-do-do, feelin' groovy...

Feeling groovy!

I've got no deeds to do, no promises to keep -
I'm dappled and drowsy and ready to sleep.
Let the morning time drop all its petals on me.

Life, I love you! All is groovy.

Paul Simon and Art Garfunkel
"The 59th Street Bridge Song"
1966

Raindrops on roses and whiskers on kittens;

Bright copper kettles and warm woolen mittens;
Brown paper packages tied up with strings -
These are a few of my favorite things.

Cream-colored ponies and crisp apple strudels;
Doorbells and sleigh bells and schnitzel with noodles;
Wild geese that fly with the moon on their wings -
These are a few of my favorite things.

Girls in white dresses with blue satin sashes;
Snowflakes that stay on my nose and eyelashes;
Silver-white winters that melt into springs -
These are a few of my favorite things.

When the dog bites,
When the bee stings,
When I'm feeling sad,
I simply remember my favorite things,
And then I don't feel so bad.

Oscar Hammerstein II
"My Favorite things"
from "The Sound of Music"
1959

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших, и сердца не мучай
Ты со мной, ты во мне, ты в груди,
Как опора, как друг и как случай.

Верой в будущее не боюсь
Показаться тебе краснобаем.
Мы не жизнь, не душевный союз —
Обоюдный обман обрубаем.

Из тифозной тоски тюфяков
Вон на воздух широт образцовый!
Он мне брат и рука. Он таков,
Что тебе, как письмо, адресован.

Надорви ж его вширь, как письмо,
С горизонтом вступи в переписку,
Победи изнуренья измор,
Заведи разговор по-альпийски.

И над блюдом баварских озер
С мозгом гор, точно кости, мосластых,
Убедишься, что я не фразер
С заготовленной к месту подсласткой.

Добрый путь. Добрый путь. Наша связь,
Наша честь не под кровлею дома.
Как росток на свету распрямясь,
Ты посмотришь на все по-другому.

Борис Пастернак
1931

о, проклятая дура–дорога!

надо ж так, чтоб весь день не везло!
будто загнутый шлепанец бога
в лобовое уперся стекло.
чуть не сбили в брагансе собаку,
под коимброй свихнулись с пути,
возле лейрии впутались в драку -
еле ноги смогли унести.

поскорей бы скатиться в низину,
за лиловые спины волов -
там в озерной веселой корзине
бьется сизый небесный улов.

а пока мы тут вязнем в закате,
в золотой лузитанской золе,
кто-то катит в долину и катит -
правит вниз на лиловом воле.
в камышах безмятежно ночует,
продвигается бережно днем.
он не пишет - он просто кочует,
так что сядь и не думай о нем.

отвернувшись от здешних сиятельств,
погляди в подлежащую тьму,
на закате своих обстоятельств
не причастен уже ничему.

Лена Элтанг
2009

Плуг за лошадкой, мужик за плугом,

баба за мужиком.
В сказке все идут друг за другом
строчой, цепочкой, пешком.

Друг за дружку цепляются, тянут,
не вытянут никогда
ни репку, ни песню, и не помянут
пропавшего без следа,

затерявшегося на равнине,
заснеженной, или так,
при Елисавет, при Екатерине -
б...ь, хоть уже в летах.

В чернилах пальчки, вольтерьянка,
пишет письмо в Газпром.
В хрустальном келехе - валерианка
и горьковатый бром.

Шпиль, балалайка, играй гитара,
доктор-немец. Зер-гут.
Три медведя и два санитара
наш покой стерегут.

Борис Херсонский
2009

В моей столовой на висящем блюде

Награвирован старый Амстердам, -
Какие странные фигурки там,
Какие милые смешные люди:
Худые крыши с узкими углами,
Шесть парусов распущенных – средь них,
Кареты – домики на мостовых,
Камзолы с буфами и кружевами...
Так хочется, когда случайно взглянешь
На медную картинку на стене,
Быть человечком с бантом на спине,
В высоких туфлях, в парике, в кафтане...
Мясник босой развешивает туши,
Сидит забавный бюргер у дверей,
Шагает франт, ведут гуськом детей,
Разносчик продает большие груши...
И я, теперь такой обыкновенный,
Пускающий из папиросы дым,
Казаться буду милым и смешным
Когда-нибудь, и буду драгоценным.

Cергей Нельдихен
1920

My world is miles of endless road

That leaves a trail of broken dreams.
Where have you been? - I hear you say.
I'll meet you at the Blue Cafe.
This is where the one who knows
Meets the one who doesn't care.
The cards of fate
The older shows
To the younger one, who dares to take
The chance of no return.

Where have you been?
Where are you going to?
I wanna know what's new,
I wanna go with you.
What have you seen?
What do you know that's new?
Where are you going to -
'Cause I wanna go with you.

The cost is great, the price is high.
Take all you know, and say goodbye.
Your innocence, experience
Mean nothing now.

'Cause, this is where the one who knows
Meets the one who doesn't care
Where have you been? - I hear you say, -
I'll meet you at the Blue Cafe.

Where have you been?
Where are you going to?
I wanna know what's new,
I wanna go with you.
What have you seen?
What do you know that's new?
Where are you going to -
'Cause I wanna go with you.

So meet me down at the Blue Cafe,
I say, meet me down
At the Blue Cafe.

Chris Rea
"Blue Cafe"
1998

Побродил с сумой, сидел под судом,

Отлюбил, отболел с умом.
Но последний гвоздь забивал с трудом,
Умирая, достроил дом.

И никто не сказал: «Я пойду с тобой,
Без тебя белый свет не мил».
Мыли в доме пол ключевой водой,
Чтобы больше не приходил.

Виталий Пуханов
2009

Слушай мир, лежащий во зле:

се Царь твой грядет на молодом осле.

Он видит пушистые веточки вербы в дрожащих руках
старушек, и тонкую свечечку среди золотых лампад,
мерцающих в темноте. В каждый год и во всех веках
он входит в Иерусалим, Москву, Карлсбад,
Петровку, Каменку, Махачкалу,

ступают копыта на хитоны, лежащие на земле,
попирают ковры, лежащие на полу.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.
Его встречают наши прадеды, их отцы,
скитальцы, странники, пришлецы,
убийцы, скареды, подлецы,
доносчики, которым, знаете, - первый кнут.
Подошли бы поближе к Господу, но не рискнут.

Вдруг достанет проклятие, молонья, огненная стрела,
наполненная плачем и зубовным скрежетом мгла,
где грешники корчатся в чем мать родила.

Се Царь грядет - Он слышит с иных планет
все то же - щелканье счетов и звон монет,
жужжание кассовых аппаратов, видит миллионы очередей
к миллионам прилавков, он видит глаза людей,
дорвавшихся до товара, стремящихся поскорей
пройти мимо нищих, толпящихся у дверей.

Ибо нищих всегда имеете, а Меня не всегда.
Но каждый год в Рождество на небе дрожит Звезда,
и каждый день суета, нищета, тщета
тащится за Царем, протискивась во врата,
стражники начеку, пьяницы навеселе.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.

Борис Херсонский
2009

Маша мыла раму, протирала тряпкой стекло,

к Пасхе прибраться - весна, великий почин.
Хуже всего продрогнуть, когда тепло,
бояться, если нет для страха причин.

Маша мыла раму - что такое страх высоты,
отношений, разрыва, абортов, позора, чужих
глаз и ушей, бессмысленности, пустоты,
утешений - еще найдется хороший мужик.

Маша мыла раму - мама хлопочет внизу,
две синички звенят и скачут по высохшему стволу.
Веревка, прищепки, белье в голубом тазу,
а завтрак готов и тетка зовет к столу.

Маша мыла раму - букварь и родная речь,
еще в полях белеет снег, а воды - заучено наизусть.
Ангел, который поставлен душу твою стеречь,
забыл о тебе, на то и весна, и пусть.

Маша мыла раму - старого дома фасад
вызолочен солнцем. Гремит, проезжая, авто.
За шаткой оградой цветет невинности сад,
а плодов не будет, да их и не ждал никто.

Борис Херсонский
2009

деревянный ящик алюминиевый таз

розовые рачки рубль стакан налетай
из репродуктора сообщение ТАСС
люди в космос полетели скоро первомай

два дня отпразднуем а там и выходной
а там и день победы веселись ветеран
орден на пиджак хлопни с костей по одной
вспомни кольку петьку гришку слезу вытирай

а прибавку к пенсии не выбить никак
а подумаешь счастливчик как ни крути
контуженый припадочный а на своих ногах
не федька на тележке две нижних культи

не безумный ромка слова блядь не скажи
не безрукий соломон горбатый позвонок
ходим по дворам точим ножницы ножи
тащим на плече точильный станок

давим на педаль летят из под ножа
искры врассыпную мелкий песик скулит
тетя клава в фортку со второго этажа
кричит сичас спущусь к тибе сраный инвалид

Борис Херсонский
2009

Настанет срок (не сразу, не сейчас,

Не завтра, не на будущей неделе),
Но он, увы, настанет, этот час, –
И ты вдруг сядешь ночью на постели
И правду всю увидишь без прикрас
И жизнь – какой она, на самом деле...

Анатолий Штейгер
Berlin, 1935

Клэрити Пэйдж в сорок два держится на тридцать, почти не старясь,

Делает маникюр дважды в месяц, носит сногсшибательное белье,
Преодолевая дьявольскую усталость,
Учится танцам после работы - так, будто бы у нее
Есть кого пригласить на жгучий латинский танец,
Так, как будто бы они с Дэвидом не расстались.
Так, как будто бы это чудовищное вранье.

Клэрити и теперь, как долгих семь лет назад,
Собирает для Дэвида все образцы и пробы:
Много читает; ходит в театр, чтобы
Знать, что Лавджой красавица, Уэйн пузат,
Под него теперь перешиваются гардеробы;
А еще ездит в чудные города, те, что все равно бы
Никогда не смогла ему показать.

Так печет пироги, что звана на всякое торжество:
Угощает соседей и любит спрашивать, хороши ли.
Водит удивительно боево.
Возит матушку Дэвида к стоматологу на машине.
Фотографирует объявленья, которые бы его
Обязательно рассмешили.

Нет, не столько живет, сколько проектирует рай земной:
Ходит в магазины, осуществляя разведку боем,
Подбирает гардины к рамам, ковры к обоям,
Строит жизнь, которая бы так нравилась им обоим,
Так трагически велика для нее одной.

Дэвид Пэйдж живет с новой семьей в Канзасе,
и дом у него неплох.
Он звонит ей раз в год, в канун Рождества Христова,
И желает ей счастья. Ну, ничего святого.
Ладно, думает Клэрити, вряд ли Господь оглох.
Дэвид просто заедет - в пятницу, в полшестого, -
Извинится, что застигает ее врасплох, -
Оглядится и обнаружит, что для него
все готово.
Ты слышишь, Господи?
Все готово.

Вера Полозкова
2009

плотва стоит под ветлами в невидимой воде

жара такая плотная что чешется везде
и я стою по ниточке в сиреневом трико -
дитя своих кибиточных вдова своих клико

слабо перед учителем на шаре устоять
пока июль мучительный вращает рукоять
шарманщиком ли иродом каликой ли рябым -
все розовым периодом а может голубым
закончится и сразу же возьмется вдругорядь
музыкою заразною дурить и охмурять

учитель! умираю я с нерусским языком
но шар перебираю я недаром босиком
стою - но дело делаю и все стоят со мной:
сурок и лошадь белая и пустошь за спиной

Лена Элтанг
2009

это тянутся к Богу ладошки синюшные из колыбели

это на проволоке и столбах лежит всей тяжестью виноградник
это облако всей невесомостью еле-еле
вдоль по лазури движется в повторениях многократых
познается главное бой барабана и посвист свирели
ничтожество маленькой жизни величие подвигов ратных

это солдат несет мешок набитый голодными псами
вместо бархатной девочки в подарок рыжему лису
даром что хвост у нас впереди мы и сами с усами
напомадили закрутили невесть куда собралися
а забрались еще дальше ангел с трубой и весами
говорит пришли приехали радуйся и веселися

потому что книжка сказок в затрепанном переплете
на котором белая самоходная печь а на ней емеля
ухват горшки поленья пыль на подводном ковре самолете
мы тоже жили в проруби подо льдом и выжить сумели
видели щуку с зубами и на высокой ноте
высвистывал рак и рыбы рабыни песенку пели

потому что идет солдат и из трубки дымок конопляный
греет мясистый нос мрачит безоружный разум
на боку сабля грабля похоть в душе окаянной
плещется смотрит наружу округлым багровым глазом
подмигнет зажмурится уxмыльнется гримасой пьяной
сосчитает до десяти и все окончится разом

Борис Херсонский
2009

Это Гордон Марвел, похмельем дьявольским не щадимый.

Он живет один, он съедает в сутки по лошадиной
Дозе транквилизаторов; зарастает густой щетиной.
Страх никчемности в нем читается ощутимый.
По ночам он душит его, как спрут.

Мистер Марвел когда-то был молодым и гордым.
Напивался брютом, летал конкордом,
Обольщал девчонок назло рекордам,
Оставлял состояния по игорным
Заведениям, и друзья говорили – Гордон,
Ты безмерно, безмерно крут.

Марвел обанкротился, стал беспомощен и опаслив.
Кое-как кредиторов своих умаслив,
Он пьет теплый Хольстен, листает Хастлер.
Когда Гордон видит, что кто-то счастлив
Его душит черный, злорадный смех.

И в один из июльских дней, что стоят подолгу,
Обжигая носы отличнику и подонку,
Гордон злится: «Когда же я наконец подохну», -
Ангел Габриэль приходит к нему под окна,
Молвит: «Свет Христов просвещает всех».

Гордон смотрит в окно на прекрасного Габриэля.
Сердце в нем трепыхается еле-еле.
И пока он думает, все ли это на самом деле
Или транквилизаторы потихоньку его доели,
Габриэля уже поблизости нет как нет.

Гордон сплевывает, бьет в стенку и матерится.
«И чего теперь, я кретин из того зверинца,
Что сует брошюрки, вопит «покаяться» и «смириться»?
Мне чего, завещать свои мощи храму? Сходить побриться?»

***

Гордон, не пивший месяц, похож на принца.
Чисто выбритый он моложе на десять лет.

По утрам он бегает, принимает холодный душ, застилает себе кровать.
Габриэль вернется, тогда-то уж можно будет с ним и о деле потолковать.

Вера Полозкова
2008

По наклонным доскам грузчик выкатывает из

полуподвала большую бочку, там, вероятно, сельдь.
Гипсовый бюст. Черно-красная драпировка сверху вниз.
Флаги с черными ленточками. Видно, случилась смерть.

Начало марта. Не весна, не слишком тепло.
По старому стилю (бабушка говорит) февраль.
Изнутри запотело стекло. Подышать на стекло,
прокрутить глазок и смотреть. Близкая даль

полна перемен, но каких, а тут - пустой гастроном.
Бочка, набитая телами просоленных рыб.
Человек в пальто рыдает, оглядывается по сторонам.
Думает: если этот умер, тем более, я погиб.

Человек с авоськой, человек в кашне, человек в пальто.
Дома - траурный угол "Правды" из ящика для газет.

Поставишь пластинку, и она притворяясь то Собиновым, то
Неждановой споет, пощелкивая, вагнеровский дуэт.

Борис Херсонский
2008

государство без государя орла или льва

у орла как правило две у льва одна голова
у змея семь или девять о ста языках молва

лев лижет стопу святому пробравшись в скит
святой читает паремьи глотает слова частит
прости народ православный прощаю и бог простит

платки на головах прямые юбки до пят
не плачьте ибо не умерли девы но спят
кони бьют копытами землю роют сопят

из почвы торчат стальные ростки штыков
вор веселится считать не счесть простаков
ударился оземь скорчил рожу и был таков

вор говорит нет лучше тропы в лесу
чем та по которой иду держа за волосы на весу
голову государя не зная куда несу

за кудыкины горы куда не гонял телят
русая борода голубые глаза неподвижный взгляд
бросил бы голову но угодники не велят

угодники не велят богородица не велит
теперь комиссар называется замполит
убогий калека называется инвалид

дорога в ад называется светлый путь
иди хоть куда-нибудь принеси хоть что-то-нибудь
будь здоров а лучше совсем не будь

Борис Херсонский
2009

Oh the wind whistles down

The cold dark street tonight,
And the're people, they were dancing
To the music vibe.

And the boys chase the girls with the curls in their hair,
While the shocked too many just sitting way over there,
And the songs, they get louder - each one better than before...

And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where youre gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
Where you gonna sleep tonight?

So you’re heading down the road in your taxi for four,
And you’re waiting outside Jimmy’s front door,
But nobody’s in and nobody’s home till four.
So you’re sitting there with nothing to do,
Talking about Robert Ragger and his one-leg crew,
And where you gonna go, where you gonna sleep tonight?

And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where youre gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
Where you gonna sleep tonight?

Amy Macdonald "This is the Life"
2007

а он мне и говорит: живи просто – простоживи,

не истязайся вином, виною не исходи,
оставайся, вася, спокоен, покоен,
не истери, медленно, правильно говори,
как М. Уэльбэк, словно Л. Коэн –
и все такое…

а она мне и говорит: ну было и было – и?
все ваша гребаная толерантность –
носитесь с нею, как с ручкой от сломанного стоп-крана,
выпросить иронию у судьбы – легкого вам пиара,
братцы-кролики, когда вы запроситесь
на руки каждой бляди дома, на улице, в офисе –
а вы запроситесь…

а мама и говорит: я не помню, потому что не больно
(не больно, не больно – курица довольна):
помню только – все носила вам воду в клюве,
все пила, поила, чирикала «даждь нам днесь» –
а теперь я девочка, дочка, я сноваюлька –
там, в принципе, каша есть – ты не хочешь поесть?

а я говорю: ма, потому, что они нас не любят –
все потому, что они нас не хочут,
да и мы их, в целом, в общем, не очень, и все такое, ма –

такими-какие-мы-есть:

мы – такие красивые и такие пьяные,
мы – такие пьяные и такие красивые –
ини и яни, яни и ини –
я скажу тебе вот что –
набожность нашей иронии – просто пошлость
(я не помню, когда мы такими стали) –
способность, простите, любить,
выродившаяся в сентиментальность.

Олег Шатыбелко
2009

Вот один мой дядя - без тетки не может жить.

Чуть она за дверь - срывается и бежит,
потом падает, усыкается, озирается тупо.
Объясняет тетка - это Альцгеймер в его голове,
разрушает извилины - по одной, а то - и по две,
обещает, что даст ему пострелять по Москве,
и достичь на эсминце твоих берегов, Гваделупа.

Это первый дядя, а вот и второй - герой!
Долго жил в глуши. В голове - раздрай и расстрой.
Этот - из дому , в поезд, и вот он - в Вильне.
Кузины и тетка не ведают, что он там
пляшет на Гедимина, показывает ментам
"фак ю", но Блейлер закричит "По местам!",
и приказ издаст, и пришлет ему на мобильный.

Вот и ты, ты хорош, крут чрезвычайно ты,
времени взятку даешь, жжешь за собой мосты,
но будь ты знаток, футболист, реформатор, геймер,
два на метр и два в глубину - это и твой масштаб.
Первый тремор - и вот, тебя вызывают в штаб
генералы Базедов, Паркинсон и маршал Альцгеймер.

Мария Мартысевич
"Мобилизация"
2000е
Перевод с белорусского Бориса Херсонского
2008

В Ленинграде, на рассвете,

На Марата, в сорок третьем
Кто-то съел тарелку щей
И нарушил ход вещей.

Приезжают два наряда
Милицейских: есть не надо,
Вы нарушили режим,
Мы здесь мяса не едим!

Здесь глухая оборона.
Мы считаем дни войны.
Нам ни кошка, ни ворона
Больше в пищу не годны:

Страшный голод-людопад
Защищает Ленинград!
Насыпает город-прах
Во врагов смертельный страх.

У врага из поля зренья
Исчезает Ленинград.
Зимний где? Где Летний сад?
Здесь другое измеренье:

Наяву и во плоти
Тут живому не пройти.
Только так мы победим,
Потому мы не едим.

Время выйдет, и гранит
Плоть живую заменИт.
Но запомнит враг любой,
Что мы сделали с собой.

Виталий Пуханов
2000е

- Все это надо перешить, -

сказал портной, - ведь дело к маю.
- Все это надо пережить, -
сказала я, - я понимаю.

И в кольцах камушки сменить,
и челку рыжую подрезать,
и в край другой себя сманить,
и вновь по Грузии поездить.

Белла Ахмадулина
1973

Жить, как улитка, хочу, в вате хочу,

Дряблое тело храня,
Будто в футляре стеклярусовом
Елочный шарик лежит,
И отстала бы жизнь от меня,
Трепетавшая в воздухе пламенном, ярусами.

В бархатном нежном футляре хочу засыпать,
Будто забытая вещь, театральная штучка,
Бусинка либо перчатка.
Буду с тобой разговаривать по ночам
По телефону во сне, сиять.

Хитрая стала, тихая, полюбила молчать,
Тонкостенные, хрупкие вещи в папиросной бумаге хранить, охранять.

Пиромания, пиротехника, flash.
Испепеляющий огонь.

Елена Фанайлова
1994

Angels and sailors,

rich girls, backyard fences, tents,
Dreams watching each other narrowly,
soft luxuriant cars,
Girls in garages,
stripped out to get liquor and clothes,
half gallons of wine and six‑packs of beer,
Jumped, humped, born to suffer,
made to undress in the wilderness.

I will never treat you mean,
Never start no kind of scene,
I'll tell you every place and person that I've been.
Always a playground instructor, never a killer,
Always a bridesmaid on the verge of fame or over.
He maneuvered two girls into his hotel room -
One a friend, the other, the young one, a newer stranger,
Vaguely Mexican or Puerto Rican
Poor boys' thighs and buttock scarred by a father's belt.
She's trying to rise,
Story of her boyfriend,
of teenage stoned death games
Handsome lad, dead in a car.
Confusion
No connections
Come here
I love you
Peace on earth
Will you die for me?
Eat me
This way
The end
I'll always be true
Never go out, sneaking out on you, babe
If you'll only show me Far Arden again.
I'm surprised you could get it up
He whips her lightly, sardonically, with belt.
Haven't I been through enough? - she asks
Now dressed and leaving
The Spanish girl begins to bleed
She says her period
It's Catholic heaven
I have an ancient Indian crucifix around my neck
My chest is hard and brown
Lying on stained, wretched sheets
with a bleeding virgin
We could plan a murder
Or start a religion.

Jim Morrison
"Angels and Sailors"
1969
From "An American Prayer"
1978

Лиза идет топиться. Но старый пруд

куда-то делся, а, может быть, люди врут,
что был водоем? Что мальчик, ивовый прут
выломав, воздух им рассекал со свистом,
что девка плясала босая, звеня монистом,
что воздуху было больно… Напрасный труд.

Впрочем, мальчишке случилось убить мотылька.
Лазурное крылышко падало на манер лепестка.
Лиза идет топиться, но где – не знает пока.
Мраморные купидоны стреляют в сердце припаркам.
Леса уступают место садам и паркам.
Исключение – заросли мыслящего тростника.

Должно быть, сахарного, ибо два старика,
машут своими мачете (и как не устанет рука?),
прорубая дорогу в завтрашние века.
Это идут барбудос, братья Фидель, Рауль,
увертываясь от посвистывающих американских пуль.
Лиза идет топиться. Походка ее легка.

На полянке пенек. На пеньке сидит Лаокоон,
что анаконду, тянет австрийский аккордеон,
грек его душу знает, что напевает он.
Но девка босая зовет его гармонистом,
чему-то смеется и пляшет, звеня монистом,
А Лиза идет топиться, хоть это – всего лишь сон.

Уж лучше вернись в усадьбу, где нынче склад
полезных железных предметов. Где сказку на новый лад
Перекраивают, перешивают, и, как всегда, невпопад.
Нагой пастушок с тебя стащит белое платье,
через голову, растрепав, примет в свои объятья,
родители, вытянув руки, пошлют вам свои проклятья,
и вы, потешаясь над всеми, провалитесь в ад.

Борис Херсонский
2007

чтобы взглянуть на пустые ветки,

где напротив уличный есть фонарь -
мы встанем на цыпочки, приподнимем веки -
встанем рядом как встарь, правда, вань?
потом возьмёмся за руки, а ещё - за щеки -
так однажды сделали венценосные две особы -
и пока вдвоём - мы не одиноки -
или одиноки, но слегка, как сказал б камердинер саня - вроде бы не особо.
потом побегут вчетвером слезинки,
но мы отринем
опасенья, что нас постригут или выставят с голым задом -
ты же видишь - вон там, за пригорком синим, -
очертания областного сада.

и в то время как юнкера доедают свиные стейки -
я скажу тебе что-то важное, не про боль, другое:
мне сейчас – будто мы поливаем цветы из лейки
и платье моё немного иного кроя.

Маша Глушкова
2008

Мы спасались в тонущей Атлантиде.

Но наступит срок — и при всем желанье
странно будет мне тебя, дорогая, видеть
с неизменно энного расстоянья.
Прочий мир, включая родные веси,
отделенный уж от меня межою,
станет мне не нужен, неинтересен.
Только ты останешься не чужою.

Головокружительной вышиною
дорожат лишь звезды, идя на нерест.
Мне же легче — с полною тишиною,
при которой слышен твой каждый шелест.
Уж тогда не сможешь мои заботы
на себя ты взваливать, слава Богу.
Ты еще румяней в момент дремоты,
хаотичных сборов, пути к порогу.

Разыщи уже к середине века,
над моим пред тем опечалясь камнем,
то ли “Сон счастливого человека”,
то ли “Сон пропащего человека”
в “Дневнике писателя” стародавнем.
Вот тогда возьму я тебя с поличным.
И тебе, не зная о том, придется
стать в ответ сравнимою с мозаичным
серебром монеток на дне колодца…

Юрий Кублановский
2004

Маг, астроном, разумеется, еретик,

пригретый временно при дворе,
поскольку шум вокруг его имени поутих,
а человек полезный. Тепло в декабре.

Вода в лагуне плещется. Нарядный собор, куда
ему дорога заказана, сияет под синевой
опустошенного неба, где не сыщешь следа
облака, ангела, в котором теряется твой

одинокий голос. Враждебный квадрат
огромной площади, по которой идут
нарядные дамы в синем, едут всадники в ряд
в красных камзолах и черных накидках. Тут

все одеваются так. Толпа пестра.
От добра не ищут добра. Не убежишь. Исход
ясен - ему не избежать костра.
Но это не завтра. Когда-нибудь, через год.

Борис Херсонский
Венеция, декабрь 2008

Две женщины, имен которых упоминать нельзя,

и это взаимно. Тому, кто стоит между ними
за шестьдесят. Выглядит плохо. Друзья
общие. Нет-нет, а запретное имя

сорвется с чьего-нибудь языка,
лицо женщины на мгновение каменеет,
а у мужчины задергается щека –
нервный тик. Никто не умеет

скрывать свои чувства. Только держать
под контролем, и то не всегда, и, все же,
это длится годами. Не будем опережать
события: все, что случится, случится позже.

Все, что случится – случится позже, случится зря.
А пока все прогуливаются, рассматривая скульптуры
четвероногих, крылатых и всадников у Алтаря
Отечества, громоздкого, как предчувствие диктатуры.

Отец Народа в летах и в латах, он твердо сидит в седле.
Массивный конь над головами вздымает ногу.

Конечно, радости мало. Благо, есть на земле
люди еще несчастнее. Все уладится понемногу.

Борис Херсонский
2009

Сухое левантинское лицо,

упрятанное оспинками в бачки.
Когда он ищет сигарету в пачке,
на безымянном тусклое кольцо
внезапно преломляет двести ватт,
и мой хрусталик вспышки не выносит;
я щурюсь - и тогда он произносит,
глотая дым при этом: "виноват".

Январь в Крыму. На черноморский брег
зима приходит как бы для забавы:
не в состояньи удержаться снег
на лезвиях и остриях агавы.
Пустуют ресторации. Дымят
ихтиозавры грязные на рейде,
и прелых лавров слышен аромат.
"Налить вам этой мерзости?" "Налейте".

Итак - улыбка, сумерки, графин.
Вдали буфетчик, стискивая руки,
дает круги, как молодой дельфин
вокруг хамсой заполненной фелюки.
Квадрат окна. В горшках - желтофиоль.
Снежинки, проносящиеся мимо...
Остановись, мгновенье! Ты не столь
прекрасно, сколько неповторимо.

Иосиф Бродский
Январь 1969
Ялта

Простите пехоте,

что так неразумна бывает она:
всегда мы уходим,
когда над землею бушует весна.
И шагом неверным
по лестничке шаткой -
спасения нет...
Лишь белые вербы,
как белые сестры,
глядят тебе вслед.

Не верьте погоде,
когда затяжные дожди она льет.
Не верьте пехоте,
когда она бравые песни поет.
Не верьте, не верьте,
когда по садам закричат соловьи:
у жизни и смерти
еще не окончены счеты свои.

Нас время учило:
живи по-походному, дверь отворя...
Товарищ мужчина,
а все же заманчива доля твоя:
весь век ты в походе,
и только одно отрывает от сна:
чего ж мы уходим,
когда над землею бушует весна?

Окуджава
1970s

Ветер с океана дует мне в окно.

Дуй с севера, дуй с юга!
Ветер с океана, а в тюрьме моей темно -
Дуй, дуй, пока не сдует...
В темно-синем небе - благость и покой,
А сердце под седлом пахнет дёгтем и трухой,
А мы ждём...
Ждём, ждём, ждём, ждём, ждём...
Мешай водку гвоздём.

Я пошёл к колодцу, но в ведре моём дыра.
Дуй с севера, дуй, дуй с юга!
Завтра не придёт: у нас опять идёт вчера.
Дуй, дуй, дуй, пока не сдует
Сколько не стучись у этих пряничных ворот,
Коснись что не так, эх, милая, сама пойдет.
А мы ждём... Мы ждём...
Ждём, ждём, ждём, ждём, ждём...
Мешай водку гвоздём.

Бейся лбом в стену, бейся лбом в крест -
Никто не выйдет целым с этой ярмарки невест!
А девочки смеются, у девочек война -
Девочки хотят ярко-красного вина!

Так что дуй, ветер, дуй, дуй издалека.
Дуй поперек мой, дуй наверняка.
Вдуй по пилораме, вдуй по островам
Дуй, пока стекла не вынесет из рам
Дуй дуй дуй, дуй пока не сдует,
А мы ждём... Мы ждём...
Ждём, ждём, ждём, ждём, ждём...
Мешай, мешай.

БГ
"Дуй"
альбом
"Белая лошадь"
2008

Не действуя и не дыша,

все слаще обмирает улей.
Все глубже осень, и душа
все опытнее и округлей.

Она вовлечена в отлив
плода, из пустяка пустого
отлитого. Как кропотлив
труд осенью, как тяжко слово.

Значительнее, что ни день,
природа ум обременяет,
похожая на мудрость лень
уста молчаньем осеняет.

Даже дитя, велосипед
влекущее,
вертя педалью,
вдруг поглядит на белый свет
с какой-то ясною печалью.

Белла Ахмадулина
"Осень"
1962

И аз съм много щастлив човек,

пардон, пенсионер.
Цяла нощ не мога да заспя от студ,
сутрин ставам, изпивам си чая със коричка хляб,
тръгвам да търся по-евтино кисело мляко
от големите хипермаркети.
Не смея да ползвам градския транспорт,
тъй като чутото от младите по адрес на майка ми
ме разстройва -
показва ми моето нежелано присъствие навсякъде.
Уморен от безсмисленото скитане
се прибирам в студеното жилище
в очакване някой от съседите
да ми даде прочетения вестник.
Ние във входа сме си направили списък
кой какъв и кога вестник да купува,
и си ги разменяме по известни причини.
Преглеждам пресата,
за да съм във час какво става,
а то нищо не става,
лягам и започвам да сънувам нерозови сънища.
...

Въобще аз съм един щастлив български пенсионер,
молещ по-бързо господ да ме отърве от щастието.

Anonimous,
2008

ни на что не надеясь не думал что доживу

стою прислонясь к огромному мраморному льву
смотрю как рабов со скрученными руками ведут ко рву

оттуда слышно рычание голодных зверей
ясно что происходит и пусть лишь бы скорей
дух святый душу под сенью крыла согрей

пусть будут челюсти хищников как жернова
которые плоть естества перемелют в святые слова
хлеба христова друзья приласкайте льва

который меня похоронит в утробе своей
а вам не придется заботиться лишь бы скорей
петр позванивая ключами стоит у райских дверей

ешь город подавишься или наполнив нутро
кровью мучеников как водою ведро
вспухнешь к себе подгребая добро

выпятишься куполами все на одно лицо
гремя по тебе прокатится времени колесо
придут враги станут станом возьмут в кольцо

ворвутся а ты не заметишь не различить
врага и друга едина плоть не разлучить
не бог тебя строил не богу тебя учить

Борис Херсонский
2008

Вот избран новый президент

Соединенных штатов.
Поруган старый президент
Соединенных штатов.
А нам-то что - ну, президент,
Ну, Съединенных штатов.
А интересно все ж - прездент!
Соединенных штатов!

Дмитрий Александрович Пригов
1981

в укрепленных деревнях на вершинах холмов

улочки щели между стоящих вплотную домов
здесь больше крепких рук чем великих умов

последний художник тут побывал тысячу лет назад
расписывал местную церковь садовник единственный сад
насадил три века тому глядишь на фасад

самого нового дома грубые камни одно окно
тяжелые двери замок засов все решено
хорошо получилось то что случилось давно

что отмерено и оценено брошено на весы
зеленый склон леса луга несказанной красы
пересекают с лаем белые в черных пятнах охотничьи псы

охотник в красном кафтане прижимает к плечу приклад
каждый год копая находят труп или клад
не нужен вергилий чтоб показать приезжему ад

Борис Херсонский
2008

фотокамера страшная вещь каждый уносит кусок

реальности шесть на девять или иной размер
мир стерся о щелканье объективов нескончаем поток
к останкам истории мумиям или обломкам вер

все это дышит еще откроешь фотоальбом
увидишь стену какой-то крепости но какой
все равно не вспомнишь хоть бейся в нее лбом
название костью в горле стоит и на кой

эти странные древние имена душа это склад
портретов мелодий номеров стихотворных строк
старая добрая сказка на новый недобрый лад
люди колонной в собор как раньше в острог

под щелканье фотовспышки то тут то там
но аппарат не слышит не видит он глух и слеп
режет мир на прямоугольники и светлый надмирный храм
для него все равно что темный подземный склеп

Борис Херсонский
2008

Вот упала с неба звездочка, разбилась на-поровну,

Половинкой быть холодно, да вместе не след;
Поначалу был ястребом, а потом стал вороном;
Сел на крыльцо светлое, да в доме никого нет.

Один улетел по ветру, другой уплыл по воду,
А третий пьет горькую, да все поет об одном:
Весело лететь ласточке над золотым проводом,
Восемь тысяч вольт под каждым крылом...

Одному дала с чистых глаз, другому из шалости,
А сама ждала третьего - да уж сколько лет...
Ведь если нужно мужика в дом - так вот он, пожалуйста;
Но ведь я тебя знаю - ты хочешь, чего здесь нет.

Так ты не плачь, моя милая;
Ты не плачь, красавица;
Нам с тобой ждать нечего, нам вышел указ.
Ведь мы ж из серебра-золота, что с нами станется,
Ну а вы, кто остались здесь - молитесь за нас.

Борис Гребенщиков
"Звездочка"
1994

Наша с ней основная задача -

Не застуканными быть на месте:
Явки, пароли, чужие дачи,
И дома надо быть в десять.
Она прячет улыбку и слезы,
Она редко мне смотрит в глаза.
Мы спешим разными дорогами
На один вокзал...

В тайниках ледяного сердца
Спрятан очень большой секрет,
Как одна короткая встреча
Затянулась на несколько лет.
Среди сотни общих знакомых
И десятка фальшивых друзей
Она делает вид, что смеется,
Я стараюсь не думать о ней...

Мы могли бы служить в разведке,
Мы могли бы играть в кино!
Мы как птицы садимся на разные ветки
И засыпаем в метро.

Это мы придумали Windows,
Это мы объявили дефолт,
Нам играют живые Битлз,
И стареющий Эдриан Пол.
Наши матери в шлемах и латах
Бьются в кровь о железную старость,
Наши дети ругаются матом,
Нас самих почти не осталось...

А мы могли бы служить в разведке,
Мы могли бы играть в кино!
Мы как птицы садимся на разные ветки
И засыпаем в метро.

От Алтуфьево до Пражской
Лишь на первый взгляд далеко,
Мы везем московские тайны
По секретным веткам метро.
Не найдя подходящего слова
И не зная других аккордов,
Мы теряем друг друга снова
В бесконечности переходов...

Илья Калинников
2001

Раз в год выбираться к морю, чтоб убедиться - оно

еще существует, хотя и забыло давно
о тебе и о городе на берегу.
Раз в год выбираться к морю, как в детстве ходят в кино,
как в игре понарошку сдаются врагу.
Сдаюсь, ничего не могу.


Пляж совершенно пуст, не считая тебя самогю, чаек и голубей
первые ищут в песке вторые у кромки. Дней
через десять похолодает. Пока
можно ходить без пальто. С каждым часом небо все голубей.
Ветерок подует, и стягивает рука
лацканы пиджака.

В парке торговля свернута. Вертится лишь карусель одна
с единственным малышом. Вот и мама. Она
в зеленом плаще, на плече ремешок
черной лаковой сумочки, знавшей лучшие времена.
Все для ребенка. Карусель, лучший кусок,
апельсиновый сок.

Мама одна. По Аллее Славы ветер метет листву по прямой
от обелиска к больнице. Нужно справляться самой.
Остановить вращение, пока не продрог
ребенок, не оберешься хлопот, как прошлой осенью и зимой.
Скорей домой, по осенней Одессе, которую Бог
берег, да не уберег.

Борис Херсонский
2008

Мне не нужно победы, не нужно венца;

Мне не нужно губ ведьмы, чтоб дойти до конца.
Мне б весеннюю сладость да жизнь без вранья:
Ох, Самара, сестра моя...

Как по райскому саду ходят злые стада;
Ох измена-засада, да святая вода...
Наотмашь по сердцу, светлым лебедем в кровь,
А на горке - Владимир,
А под горкой Покров...

Бьется солнце о тучи над моей головой.
Я, наверно, везучий, раз до сих пор живой;
А над рекой кричит птица, ждет милого дружка -
А здесь белые стены да седая тоска.

Что ж я пьян, как архангел с картонной трубой;
Как на черном - так чистый, как на белом - рябой;
А вверху летит летчик, беспристрастен и хмур...
Ох, Самара, сестра моя;
Кострома, мон амур...

Я бы жил себе трезво, я бы жил не спеша -
Только хочет на волю живая душа;
Сарынью на кичку - разогнать эту смурь...
Ох, Самара, сестра моя;
Кострома, мон амур.

Мне не нужно награды, не нужно венца,
Только стыдно всем стадом прямо в царство Отца;
Мне б резную калитку, кружевной абажур...
Ох, Самара, сестра моя;
Кострома, мон амур...

Борис Гребенщиков
"Кострома mon amour"
1994

За столом, на диване, в очереди, потом

над плитой, помешивая в кастрюльке еду
для мужа-язвенника, размышляя о том,
что сегодня в семь начинаются танцы на льду,

а вчера катание парное - Роднина
и Уланов, как в прошлом году, были на высоте.
В позвоночнике соли - с утра болела спина.
На второе будет курица и овощное сотэ.

И опять на кухне, Боже, как тонко течет
из крана вода, посуду мыть - немного труда.
Ничего, кроме детства, но детство тоже не в счет,
поскольку война, и какое там детство, да.

За столом, на диване, в очереди, держись,
пройдут выходные, не успеешь глазом моргнуть,
считаешь дни до получки, а это проходит жизнь,
денег немного жаль, а жизни не жаль ничуть.

Борис Херсонский
2008