Берлин - почти смертельно пополам,

И сорок лет прошло, а все терзают!
Сегодня в рай дубиной загоняют,
Цена drei groschen торовым громам!

Кому - они? Шакалам да ослам?
На стенке пулеметчиков хватает,
В Тиргартене - не тигры подрастают:
Арбузы (да Кур-пацифистен-дамм)...

Не "вечный бой" - им снится вечный страх:
Не с бирками хотят, а чтоб в гробах:
Лизни сапог, и скройся в переулке,

Завидуя, как без тревог и слав,
На судьбы европейские наклав,
Женева дрыхнет в плюшевой шкатулке.

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет VIII
1985

Печальный Лондон! В ожиданьи срока

Осенних скверов чуть желтеет сон,
Но зелен вечно бархатный газон,
Как стол бильярдный, ждущий одиноко

Викторианской белизны колонн.
Но час игры подходит. Слышишь звон:
Биг Бен, Биг Бен... О, до чего ж далеко
Империей моряцкой разнесен

Твой хриплый голос рынды корабельной,
Твой облик романтический и цельный!
И даже уничтоженный туман

Не оборвал судьбы твоей старинной...
И все all right бы, если б не Берлин... Но -
Берлин - почти смертельно - пополам!

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет VII
1985

Бульварная парижская морока

Смешала все: чиновников и фей,
Такси, арабов, зеркала кафе
В одно лицо: клошара и Видока!

Иное дело - улочки в Маре:
Дворцы принцессами в ослиной коже.
И остров Сен-Луи в густой заре,
Где жил Бодлер и я столетьем позже...

Не всякий мушкетерски весел, как
Некрасов, что из кабака в кабак
По Сен-Жермен - беспечно, как сорока...

Ему бы - день да ночь, да сутки прочь!
А мне - твою тревогу превозмочь,
Печальный Лондон, в ожиданьи срока...

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет VI
1985

Женюсь, женюсь! Какие могут быть игрушки!

И буду счастлив я вполне -
Но вы, но вы, мои вчерашние подружки,
Мои вчерашние подружки,
Напрасно плачете по мне!

Не плачьте, сердце раня - смахните слезы с глаз!
Я говорю вам до свиданья, я говорю вам до свиданья -
А прощанье не для нас!

Иветта, Лизетта, Мюзетта,
Жанетта, Жоржетта...
Вся жизнь моя вами, как солнцем июльским согрета!
Покуда со мной вы, клянусь -
Моя песня не спета!
Иветта, Лизетта, Мюзетта,
Жанетта - ах, Жоржетта!!!

Женюсь, женюсь - и холостяцкие пирушки
Затихнут, сгинут без следа!
Но вы, но вы, мои вчерашние подружки,
Мои вчерашние подружки,
Со мной останетесь всегда!

Не плачьте, сердце раня,
Смахните слезы с глаз!
Я говорю вам до свиданья, я говорю вам до свиданья -
Расставанье не для нас!
Иветта, Лизетта, Мюзетта,
Жанетта, Жоржетта...
Вся жизнь моя вами, как солнцем июльским согрета!
Покуда со мной вы, клянусь -
Моя песня не спета!
Иветта, Лизетта, Мюзетта,
Жанетта - ах, Жоржетта!!!
Колетта, Полетта, Клоретта,
Флоретта, Мариетта...

Юлий Ким
1974

Базарный Рим, пустивший стадо в храм, -

Извечная столица ротозеев,
Святынь, котов, лавчонок, колизеев...
Скучает хлыст Христов по торгашам!

А если в ночь по гулким площадям
Пройтись - от конской задницы зеленой,
И до волшебно-факельной Навоны
(Где пиццы и гравюры - пополам!),

Так важничает каждое окно,
Квиритской нетерпимости полно,
А форум - как сенаторская склока...

Но мостик перейди - и ты спасен:
Трастевере! Гитар бездумный звон,
Бульварная (парижская!) морока!

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет V
1985

И акварельно-тихий Амстердам,

Как прежде, дегтем пахнет и канатом.
О, корабельный вкус солоноватый,
К кирпичным прилепившийся домам,

Где ивы, наклонившись к берегам,
Краснеют всей листвою беловатой,
Когда цепей скрипучею сонатой
Звучит закат, гуляя по мостам,

И молкнет шелест весел, и - старинны,
Как сцены, открываются витрины,
Дав место архаическим блядям,

И дремлют фонари над каждой Летой...
Да, кажется совсем иной планетой
Базарный Рим, пустивший стадо в храм!

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет IV
1985

Имперской Вены темное барокко,

Крутые кровли царственных громад
В узорных верстах золотых оград
И пятнах затуманившихся окон.

Столица полумира! Одиноко
В игрушечной, остаточной стране,
Чуть не в границу упираясь боком,
Торчишь сама с собой наедине!

Ты так знакома нам: да, ведь по сути
Всех брошенных столиц подобны судьбы!
И все-таки - стократ роднее нам

Норманский ветр, неверный и упругий,
Кленовый мусор на каналах Брюгге
И акварельно-тихий Амстердам!

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет III
1985

Отмеченным кривой печатью Рока

Ты в памяти остался, Вавилон,
И что ж? Мы снова гоним вверх бетон:
Кран в облаках, да духом невысоко...

Мы снова очутились у истока -
Как будто праязык к нам возвращен,
Да вот беда: не слышен вовсе он -
С верхушек башен до земли далеко.

Да и кругом - стеклянная стена.
Все видно, только речь отключена:
Экран беззвучно светит и жестоко.

Стекло, металл... А где же град живой?
И как поверить в добрый жребий твой,
Имперской Вены темное барокко?

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет II
1985

Европа - остров. Тесно городам

В дикарском окруженьи океанов,
В истерике рокн-рольных барабанов
И пестроте взбесившихся реклам.

Но все назойливей суются к нам
Самумов очумелые сопрано,
Нытье корана, блеянье баранов -
Весь керосином пахнущий ислам.

Когда-то хоть верблюжьею мочой,
Золой костра да пыльною камчой
Грозила эпилепсия Пророка,

А нынче - взрывов фанатичный дым
Гуляет по пустыням нефтяным,
Отмеченным кривой печатью Рока...

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Сонет I
1985

Европа - остров. Тесно городам,

Отмеченным кривой печатью рока.
Имперской Вены темное барокко
И акварельно-тихий Амстердам.

Базарный Рим, пустивший стадо в храм,
Бульварная парижская морока,
Печальный Лондон в ожиданьи срока,
Берлин - почти смертельно - пополам.

Женева дрыхнет в плюшевой шкатулке,
Москва бетоном душит переулки,
И в лихорадке мечется Мадрид...

Так чем дышать? Один остался город
(И тот лишеннй имени!), в котором -
Вода, колонны, ветер и гранит.

Василий Бетаки
"Европейские сонеты (четвертый венок)"
Ключевой сонет-магистрал
1985

Я скажу тебе с последней

Прямотой:
Все лишь бредни - шерри-бренди, -
Ангел мой.

Там где эллину сияла
Красота,
Мне из черных дыр зияла
Срамота.

Греки сбондили Елену
По волнам,
Ну а мне - соленой пеной
По губам.

По губам меня помажет
Пустота,
Строгий кукиш мне покажет
Нищета.

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли,
Все равно.
Ангел Мэри, пей коктейли,
Дуй вино!

Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни - шерри-бренди, -
Ангел мой.

О.М.
02.03.1931

Solomon Grundy,

Born on a Monday,
Christenes on Tuesday,
Married on Wednesday,
Took ill on Thursday,
Worse on Friday,
Died on Saturday,
Buried on Sunday.
This is the end
Of Solomon Grundy.

from
Mother Goose Rhymes

perditi il sogno

resina animale
profumo che porto
nella notte di angustia
comprendi
è la carezza vagabonda che
tira la testa
celeste e con un soffio
la carezza gentile è lei
è lei mi beve

Franco Manzoni
da "Esausto amore"
1987

Time will say nothing but I told you so,

Time only knows the price we have to pay;
If I could tell you I would let you know.

If we should weep when clowns put on their show,
If we should stumble when musicians play,
Time will say nothing but I told you so.

There are no fortunes to be told, although,
Because I love you more than I can say,
If I could tell you I would let you know.

The winds must come from somewhere when they blow,
There must be reasons why the leaves decay;
Time will say nothing but I told you so.

Perhaps the roses really want to grow,
The vision seriously intends to stay;
If I could tell you I would let you know.

Suppose the lions all get up and go,
And all the brooks and soldiers run away?
Will time say nothing but I told you so?
If I could tell you I would let you know.

W. H. Auden
1940

В ночном кафе мы молча пили кьянти,

Когда вошел, спросивши шерри-бренди,
Высокий и седеющий эффенди,
Враг злейший христиан на всем Леванте.

И я ему заметил: "Перестаньте,
Мой друг, презрительного корчить дэнди,
В тот час, когда, быть может, по легенде
В зеленый сумрак входит Дамаянти".

Но он, ногою топнув, крикнул: "Бабы!
Вы знаете ль, что черный камень Кабы
Поддельным признан был на той неделе?" -
Потом вздохнул, задумавшись глубоко,
И прошептал с печалью: "Мыши съели
Три волоска из бороды Пророка".

Николай Гумилев
"Ислам"
1916

Cuando la mujer está,

todo es tranquila, lo que es
- la llama, la flor, la música -.
Cuando la mujer se fué
- la luz, la canción, la llama -,
¡todo! es, loco, la mujer.

Juan Ramón Jiménez
1900

Женщина рядом с тобой.
Музыку, пламя, цветок -
все обнимает покой.
Если с тобой ее нет,
сходят с ума без нее
музыка, пламя и свет.

Перевод М. Самаева
1960s

Только заслышу

сосен разбуженных шум -
вспомню Сусаки,
край, где, тоску позабыв,
странствовал месяц назад...

Таясу Мунетакэ
са. 1760

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца.
Зачем Колумб Америку открыл?

Николай Гумилев
"Хокку"
1917

Понимаю, что можно любить

что можно, как
с ней
в твои
Можно
на
сказать, что ты
это я, кого ж
как не себя. Но
как бы
уже ,что
,кто
время
как мы всегда
лучше уже сегодня.

А.Д.
"Кусочки И.Б., вырезанные из "Дневника Бриджет Джонс", наклеенные на красную открытку с любовным текстом"
2003

A word is dead

When it is said,
Some say.
I say it just
Begins to live
That day.

Emily Dickinson
ca. 1872

Надежда моя - верблюжонок в пустыне,

А жизнь - это только оазис в пустыне...
В плену мое сердце, как древний Масис,
Ведь сердце мое у него на вершине.

Ованес Шираз
1952

Перевод с армянского
Марка Рыжкова
1980

Je me rembarque sans motif

Meilleur que celui de me plaire
A justifier mon motif.

La mer est douce comme un coeur
Et je rentre dans la patrie,
La mer est forte comme un coeur.

Mon coeur est doux comme la mer
Et je salue encor la France,
Mon coeur est fort comme la mer...

<...>

Paul Verlaine
de "Traversée"
1869

You tossed a blanket from the bed,

You lay upon your bed, and waited;
You dozed, and watched the night revealing
The thousand sordid images
Of which your soul was constituted;
They flickered against the ceiling.
And when all the world came back
And the light crept up between the shutters
And you heard the sparrows in the gutters,
You had such a vision of the street
As the street hardly understands;
Sitting along the bed’s edge, where
You curled the papers from your hair,
Or clasped the yellow soles of feet
In the palms of both soiled hands.

T.S. Eliot
"Preludes: III"
from "Prufrock and Other Observations,"
1917

How many times did you call me

And I knew it was late
I left everybody
But I never went straight
I don't claim to be guilty
But I do understand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand

Now my heart's like a blister
From doing what I do
If the moon has a sister
It's got to be you
I'm going to miss you forever
Tho' it's not what I planned
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand

Now the deal has been dirty
Since dirty began
I'm not asking for mercy
Not from the man
You just don't ask for mercy
While you're still on the stand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand

I don't claim to be guilty
Guilty's too grand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand

That's all I can say, baby
That's all I can say
It wasn't for nothing
That they put me away
I fell with my angel
Down the chain of command
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand
There's a Law, there's an Arm, there's a Hand

Leonard Cohen
"The Law"
1995

Жизнь человека - комментарий к темной

Поэме без конца. Использовать. Запомни.
Брожу по комнатам. Тут рифму отыщу,
Там натяну штаны. С собой тащу
Рожок для обуви. Он станет ложкой. Съем
Яйцо. Ты отвезешь затем
Меня в библиотеку. А в седьмом
Часу обедаем. И вечно за плечом
Маячит Муза, оборотень странный, -
В машине, в кресле, в нише ресторанной.

Владимир Набоков
отрывок из романа
"Бледное пламя"
1962

Перевод Сергея Ильина
1987

Мне весна ничего не сказала -

Не могла. Может быть - не нашлась.
Только в мутном пролете вокзала
Мимолетная люстра зажглась.

Только кто-то кому-то с перрона
Поклонился в ночной синеве,
Только слабо блеснула корона
На несчастной моей голове.

Георгий Иванов
1922

E lucevan le stelle

ed olezzava la terra,
stridea l'uscio dell'orto,
e un passo sfiorava la rena...
Entrava ella, fragrante,
mi cadea fra le braccia...

O dolci baci, o languide carezze,
mentr'io fremente
le belle forme disciogliea dai veli!
Svani per sempre
il sogno mio d'amore...
L'ora è fuggita...
E muoio disperato!
E muoio disperato...
E non ho amato mai tanto la vita,
tanto la vita!

Luigi Illica and Giuseppe Giacosa
"Tosca"
(Aria de Mario Cavaradossi, Act III)
1900

[И сияли звезды,
и благоухала земля,
скрипнула калитка сада,
и шаг слегка коснулся песка...
Благоухающая, она вошла
и пала в мои объятья...

О, сладкие поцелуи, о, томные ласки,
и я, дрожа,
открыл ее красоту под вуалью!
Исчезли навсегда
Мои грезы о любви...
И час настал,
И я умираю в отчаяньи,
умираю в отчаяньи!
И никогда жинь не была так дорога для меня!
Так дорога!]

What men of name are slain on either side?

Derby:
John Duke of Norfolk, Walter Lord Ferrers,
Sir Robert Brakenbury, and Sir William Brandon.
Richmond:
Inter their bodies as becomes their births.
Proclaim a pardon to the soldiers fled
That in submission will return to us;
And then, as we have ta'en the sacrament,
We will unite the white rose and the red.
Smile heaven upon this fair conjunction,
That long have frowned upon their emnity!
What traitor hears me, and says not amen?
England hath long been mad and scarred herself;
The brother blindly shed the brother's blood;
The father rashly slaughtered his own son;
The son, compelled, been butcher to the sire:
All this divided York and Lancaster,
Divided in their dire division,
O, now let Richmond and Elizabeth,
The true succeeders of each royal house,
By God's fair ordinance conjoin together!
And let their heirs (God, if thy will be so)
Enrich the time to come with smooth-faced peace,
With smiling plenty, and fair prosperous days!
Abate the edge of traitors, gracious Lord,
That would reduce these bloody days again
And make poor England weep in streams of blood!
Let them not live to taste this land's increase
That would with treason wound this fair land's peace!
Now civil wounds are stopped, peace lives again:
That she may long live here, God say Amen!

William Shakespeare
"Richard III"
Act V, Scene 5.
1592

Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики
...А я была его женой.

А.А.А.
9 ноября 1910, Киев

Не плачьте обо мне - я проживу

счастливой нищей, доброй каторжанкой,
озябшею на севере южанкой,
чахоточной да злой петербуржанкой
на малярийном юге проживу.

Не плачьте обо мне - я проживу
той хромоножкой, вышедшей на паперть,
тем пьяницей, поникнувшим на скатерть,
и этим, что малюет Божью Матерь,
убогим богомазом проживу.

Не плачьте обо мне - я проживу
той грамоте наученной девчонкой,
которая в грядущести нечёткой
мои стихи, моей рыжея чёлкой,
как дура будет знать. Я проживу.

Не плачьте обо мне - я проживу
сестры помилосердней милосердной,
в военной бесшабашности предсмертной,
да под звездой моею и пресветлой
уж как-нибудь, а всё ж я проживу.

Белла Ахмадулина
"Заклинание"
1968

Всегда быть рядом не могут люди,

Всегда быть вместе не могут люди.
Нельзя любви, земной любви
Пылать без конца...
Скажи, зачем же тогда мы любим?
Скажи, зачем мы друг друга любим,
Считая дни, сжигая сердца?

Любви все время мы ждем, как чуда,
Одной-единственной ждем, как чуда,
Хотя должна, она должна сгореть без следа.
Скажи, узнать мы смогли откуда,
Узнать при встрече смогли откуда,
Что ты моя, а я твоя любовь и судьба?

Скажи, нам сколько пришлось скитаться,
Среди туманных миров скитаться
Затем, чтоб мы, с тобою мы
Друг друга нашли?
А вдруг прикажет судьба расстаться,
Опять прикажет судьба расстаться
При свете звезд, на крае земли?

Не счесть разлук во вселенной этой,
Не счесть потерь во вселенной этой.
А вновь найти, любовь найти
Всегда нелегко.
И все ж тебя я ищу по свету,
Опять тебя я ищу по свету,
Ищу тебя среди чужих пространств и веков...

Леонид Дербенев
Песня из к/ф "31 июня"
1978

На салазочках Володя

Быстро под гору летел.

На охотника Володя
Полным ходом налетел.

Вот охотник
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели -
На собачку налетели.

Вот собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели -
На лисичку налетели.

Вот лисичка,
И собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели -
И на зайца налетели.

Вот и заяц,
И лисичка,
И собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели -
На медведя налетели!


И Володя с той поры
Не катается с горы.

Даниил Хармс
"Как Володя быстро под гору летел"
1936

Сегодня солнце зашло за тучи,

Сегодня волны бьют так больно -
Я видел, как умирала надежда Ямайки,
Моя душа плачет...

Зачем ты стучишь в мои барабаны,
Зачем ты танцуешь под мои барабаны?
Зачем ты поёшь мою песню -
Мне и так больно...

Какая боль, какая боль... Аргентина-Ямайка - 5:0
Какая боль, какая боль... Аргентина-Ямайка - 5:0

Я вижу над собою синее небо,
Такие белые облака на голубом -
Как бело-голубые флаги Аргентины...
Я закрываю глаза.

Я закрываю глаза и вижу леса Ямайки,
Я вижу её золотые пляжи,
Я вижу её прекрасных женщин -
Их лица печальны

Какая боль, какая боль... Аргентина-Ямайка - 5:0
Какая боль, какая боль... Аргентина-Ямайка - 5:0

Наши женщины прощают нам нашу слабость,
Наши женщины прощают нам наши слезы,
Они прощают всему миру смех и веселье -
Даже Аргентине.

Так танцуй же, танцуй под мои барабаны.
Так пой же, пой со мной мою песню -
Сенсемильи хватит на всех,
Пока звучит регги.

Владимир Шахрин /Чайф
"Аргентина-Ямайка - 5:0"
1998

Bid adieu, adieu, adieu,

Bid adieu to girlish days,
Happy Love is come to woo
Thee and woo thy girlish ways—
The zone that doth become thee fair,
The snood upon thy yellow hair,

When thou hast heard his name upon
The bugles of the cherubim
Begin thou softly to unzone
Thy girlish bosom unto him
And softly to undo the snood
That is the sign of maidenhood.

James Joyce
"Bid adieu to maidenhood"
1907
(From "Chamber Music" collection)

[Скажи прощай, прощай, прощай,
Скажи прощай девичьим дням –
Любовь пришла, любовь встречай –
Любовь уговорит тебя
Отдать красу девичью – ах! -
Кушак и ленту в волосах.

Услышишь имя ты любви
За звоном херувимских труб,
И мягко, нежно развяжи
Кушак, что так стесняет грудь.
И ленту медленно сними –
То носят девушки одни.]

Перевод С.М.
2005

Она стара,

Не дружит с лестницей
И всходит на неё, ворча -
Односельчанка и ровесница
Володи,
То есть Ильича.

А встретится с юноголосыми –
И начинает вспоминаться,
Что бегала в ту пору с косами,
Что было ей тогда семнадцать.
Ребята зашумят:
Мол, вспомните
И расскажите всё, что было.
И вспомнит, что стирала в омуте
Бельё
И мыло обронила.

А было в этот день ненастно,
И он глядел на речку с камня.
Что, мыло?!
И воскликнул радостно:
Предлог прекрасный для купанья!

У лодок, cпавших кверху доньями,
Разделся он,
Над головою
Похлопал этак вот ладонями,
Нырнул –
И скрылся под водою.

Всплыл шумно,
Мыло бросил к тазику
И пошутил он, улыбаясь:
Представьте, отнял у карасиков –
Они от ила отмывались!

Вас. Фёдоров
"Ровесница"
1950

Лодка колотится в сонной груди,

Ивы нависли, целуют в ключицы,
В локти, в уключины - о погоди,
Это ведь может со всяким случиться!

Этим ведь в песне тешатся все.
Это ведь значит - пепел сиреневый,
Роскошь крошеной ромашки в росе,
Губы и губы на звезды выменивать!

Это ведь значит - обнять небосвод,
Руки сплести вкруг Геракла громадного,
Это ведь значит - века напролет
Ночи на щелканье славок проматывать!

Борис Пастернак
"Сложа весла"
Лето 1917

Remember, when you were young,

you shone like the sun -
Shine on, you crazy diamond!
Now, there's a look in your eyes -
like black holes in the sky.
Shine on, you crazy diamond!
You were caught in the crossfire of childhood and stardom,
blown on the steel breeze.
Come on, you target for faraway laughter,
come on, you stranger, you legend, you matyr, and shine!

You reached for the secret too soon,
you cried for the moon -
Shine on, you crazy diamond!
Threatened by shadows at night,
and exposed in the light -
Shine on, you crazy diamond!
Well, you wore out your welcome with random precision,
rode on the steel breeze.
Come on, you raver, you seer of visions,
come on, you painter, you piper, you prisoner, and shine!

Roger Waters /Pink Floyd
"Shine on you crazy diamond"
1975

Лошади умеют плавать,

Но - не хорошо. Недалеко.
"Глория" по-русски значит "Слава" -
Это вам запомнится легко.

Шёл корабль, своим названьем гордый,
Океан стараясь превозмочь.
В трюме, добрыми мотая мордами,
Тыща лощадей топталась день и ночь.

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!
Счастья все ж они не принесли.
Мина кораблю пробила днище
Далеко-далёко от земли.

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.
Лошади поплыли просто так.
Что ж им было делать, бедным, если
Нету мест на лодках и плотах?

Плыл по океану рыжий остров.
В море в синем остров плыл гнедой.
И сперва казалось - плавать просто,
Океан казался им рекой.

Но не видно у реки той края.
На исходе лошадиных сил
Вдруг заржали кони, возражая
Тем, кто в океане их топил.

Кони шли на дно и ржали, ржали,
Все на дно покуда не пошли.
Вот и всё. А всё-таки мне жаль их -
Рыжих, не увидевших земли.

Борис Абрамович Слуцкий
"Лошади в океане"
1950

Пусть погиб мой герой.

Только песня доныне жива.
Пусть напев в ней другой
И другие, конечно, слова.

Но в бессонное сердце
Стучатся все так же упрямо
И надежда Анголы,
И черная боль Алабамы.

Не нарушила юность
Своих благородных традиций,
И за песнею песня
В стране моей снова родится.

В песнях молодость наша!
Над нею не властвуют годы.
И мечтают мальчишки
О счастье далеких народов.

Пусть же крепнет содружество
Смелых. И в песне доносится пусть
И кубинское мужество,
И испанская грусть.

Михаил Светлов
1963

Without is a zoo,

Without you, too.

Within is a common,
Within you, too.

John Robert Colombo
"Cozy"
(unpublished)

’Twas brillig, and the slithy toves

Did gyre and gimble in the wabe;
All mimsy were the borogoves,
And the mome raths outgrabe.

"Beware the Jabberwock, my son!
The jaws that bite, the claws that catch!
Beware the Jubjub bird, and shun
The frumious Bandersnatch!"

He took his vorpal sword in hand:
Long time the manxome foe he sought —
So rested he by the Tumtum tree,
And stood a while in thought.

As as in uffish thought he stood,
The Jabberwock, with eyes of flame,
Came whiffling through the tulgey wood,
And burbled as it came!

One, two! One, two! And through and through
The vorpal blade went snicker-snack!
He left it dead, and with its head
He went galumphing back.

"And hast thou slain the Jabberwock?
Come to my arms, my beamish boy!
O frabjous day! Callooh! Callay!"
He chortled in his joy.

’Twas brillig, and the slithy toves
Did gyre and gimble in the wabe;
All mimsy were the borogoves,
And the mome raths outgrabe.

Lewis Carroll
"Jabberwocky"
1872

[Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

О, бойся Бармаглота, сын!
Он так свиреп и дик,
А в глуще рымит исполин —
Злопастный Брандашмыг!

Но взял он меч, и взял он щит,
Высоких полон дум.
В глущобу путь его лежит,
Под дерево Тумтум.

Он стал под дерево и ждёт,
И вдруг граахнул гром —
Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнём!

Раз-два, раз-два! Горит трава,
Взы-взы — стрижает меч.
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч!

О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве.
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове...]

Перевод Дины Орловской,
1967

Room after room,

I hunt the house through
We inhabit together.
Heart, fear nothing, for, heart, thou shalt find her,
Next time, herself! - not the trouble behind her
Left in the curtain, the couch’s perfume!
As she brushed it, the cornice-wreath blossomed anew, -
Yon looking-glass gleamed at the wave of her feather.

Yet the day wears,
And door succeeds door;
I try the fresh fortune -
Range the wide house from the wing to the centre.
Still the same chance! she goes out as I enter.
Spend my whole day in the quest, - who cares?
But ’tis twilight, you see, - with such suites to explore,
Such closets to search, such alcoves to importune!

Robert Browning
"Love In A Life"
1860s

Ну что тебе надо еще от меня?

Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!

На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?

Смеялась: "Ты ангел?" - я лгал, как змея.
Сказала: "Будь смел" - не вылазил из спален.
Сказала: "Будь первым" - я стал гениален,
ну что тебе надо еще от меня?

Исчерпана плата до смертного дня.
Последний горит под твоим снегопадом.
Был музыкой чуда, стал музыкой яда,
ну что тебе надо еще от меня?

Но и под лопатой спою, не виня:
"Пусть я удобренье для божьего сада,
ты - музыка чуда, но больше не надо!
Ты случай досады. Играй без меня".

И вздрогнули складни, как створки окна.
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: "Люблю тебя. Больше нет сладу.
Ну что тебе надо еще от меня?"

Андрей Вознесенский
"Исповедь"
1963

Венчалась Мери в ночь дождей,

и в ночь дождей я проклял Мери.
Не мог я отворить дверей,
восставших между мной и ей,
и я поцеловал те двери.

Я знал - там упадают ниц,
колечком палец награждают.
Послушай! Так кольцуют птиц!
Рабынь так рабством утруждают!

Но я забыл твое лицо!
Твой профиль нежный, твой дикарский,
должно быть, темен, как крыльцо
ненастною порой декабрьской?

И ты, должно быть, на виду
толпы заботливой и праздной
проносишь белую фату,
как будто траур безобразный?

Не хорони меня! Я жив!
Я счастлив! Я любим судьбою!
Как запах приторен, как лжив
всех роз твоих... Но бог с тобою.

Не ведал я, что говорю, -
уже рукою обрученной
и головою обреченной
она склонилась к алтарю.

И не было на них суда -
на две руки, летящих мимо...
О, как я молод был тогда.
Как стар теперь. Я шел средь дыма,

вкруг дома твоего плутал,
во всякой сомневался вере.
Сто лет прошло. И, как платан,
стою теперь. Кто знает, Мери,

зачем мне показалось вдруг,
что нищий я? - И в эту осень
я обезумел - перстни с рук
я поснимал и кинул оземь?

Зачем "Могильщика" я пел?
Зачем средь луж огромных плавал?
И холод бедственный терпел,
и "Я и ночь" читал и плакал?

А дождик лил всю ночь и лил
все утро, и во мгле опасной
все плакал я, как старый Лир,
как бедный Лир, как Лир прекрасный.

Галактион Табидзе
"Мери"
1915

Перевод Беллы Ахмадулиной

Je meurs de seuf auprès de la fontaine,

Chaud comme feu, et tremble dent à dent ;
En mon pays suis en terre lointaine ;
Lez un brasier frissonne tout ardent ;
Nu comme un ver, vêtu en président,
Je ris en pleurs et attends sans espoir;
Confort reprends en triste désespoir;
Je m'éjouis et n'ai plaisir aucun;
Puissant je suis sans force et sans pouvoir,
Bien recueilli, débouté de chacun.

Rien ne m'est sûr que la chose incertaine;
Obscur, fors ce qui est tout évident;
Doute ne fais, fors en chose certaine;
Science tiens à soudain accident;
Je gagne tout et demeure perdant;
Au point du jour dis: "Dieu vous doint bon soir!"
Gisant envers, j'ai grand paour de choir;
J'ai bien de quoi et si n'en ai pas un;
Echoite attends et d'homme ne suis hoir,
Bien recueilli, débouté de chacun.

De rien n'ai soin, si mets toute ma peine
D'acquérir biens et n'y suis prétendant ;
Qui mieux me dit, c'est cil qui plus m'ataine,
Et qui plus vrai, lors plus me va bourdant ;
Mon ami est, qui me fait entendant
D'un cygne blanc que c'est un corbeau noir ;
Et qui me nuit, crois qu'il m'aide à pourvoir ;
Bourde, verté, aujourd'hui m'est tout un ;
Je retiens tout, rien ne sait concevoir,
Bien recueilli, débouté de chacun.

Prince clément, or vous plaise savoir
Que j'entends mout et n'ai sens ne savoir :
Partial suis, à toutes lois commun.
Que sais-je plus? Quoi? Les gages ravoir,
Bien recueilli, débouté de chacun.

François Villon
Ballade du concours de Blois
1457

[От жажды умираю над ручьем,
Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя,
Куда бы ни пошел, везде мой дом,
Чужбина мне – страна моя родная.
Мне из людей всего понятней тот,
Кто лебедицу вороном зовет.
Я сомневаюсь в явном, верю чуду.
Нагой, как червь, пышнее всех господ,
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Я скуп и расточителен во всем,
Я жду и ничего не ожидаю,
Я нищ, и я кичусь своим добром.
Трещит мороз – я вижу розы мая.
Долина слез мне радостнее рая.
Зажгут костер – и дрожь меня берет,
Мне сердце отогреет только лед.
Запомню шутку я и вдруг забуду,
И для меня презрение – почет,
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Не вижу я , кто бродит под окном,
Но звезды в небе ясно различаю.
Я ночью бодр и засыпаю днем.
Я по земле с опаскою ступаю,
Не вехам, а туману доверяю.
Глухой меня услышит и поймет.
И для меня полыни горше мед.
Но как понять, где правда, где причуда?
И сколько истин? Потерял им счет.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Не знаю, что длиннее – час иль год,
Ручей иль море переходят вброд?
Из рая я уйду, в аду побуду.
Отчаянье мне веру придает.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.]

Франсуа Вийон
"Баллада поэтического состязания в Блуа"
Перевод Ильи Эренбурга, 1950-е

Long, too long America,

Traveling roads all even and peaceful you learn'd from joys and prosperity only,
But now, ah now, to learn from crises of anguish, advancing, grappling with direst fate and recoiling not,
And now to conceive and show to the world what your children en-masse really are,
(For who except myself has yet conceiv'd what your children en-masse really are?)

Walt Whitman
1881

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,

Over many a quaint and curious volume of forgotten lore -
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
"'Tis some visiter," I muttered, "tapping at my chamber door -
Only this and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; - vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow - sorrow for the lost Lenore -
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore -
Nameless here for evermore.

And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me - filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating
"'Tis some visiter entreating entrance at my chamber door -
Some late visiter entreating entrance at my chamber door;
This it is and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you" - here I opened wide the door -
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore?"
This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!" -
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my sour within me burning,
Soon again I heard a tapping something louder than before.
"Surely," said I, "surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is and this mystery explore -
Let my heart be still a moment and this mystery explore; -
'Tis the wind and nothing more.

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore.
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he,
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door -
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door -
Perched, and sat, and nothing more.

Then the ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
"Though thy crest be shorn and shaven, thou," I said, "art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore -
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"
Quoth the Raven, "Nevermore."

<...>

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
"Doubtless," said I, "what it utters is its only stock and store,
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore -
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of 'Never - nevermore.'"

<...>

"Prophet!" said I, "thing of evil!--prophet still, if bird or devil!--
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate, yet all undaunted, on this desert land enchanted--
On this home by Horror haunted--tell me truly, I implore--
Is there--is there balm in Gilead?--tell me--tell me, I implore!"
Quoth the Raven, "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil!--prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us--by that God we both adore--
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore--
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
Quoth the Raven, "Nevermore."

"Be that our sign of parting, bird or fiend!" I shrieked, upstarting -
"Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul has spoken!
Leave my loneliness unbroken! - quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"
Quoth the Raven, "Nevermore."

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadows on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted - nevermore!

Edgar Allan Poe,
"The Raven"
1845

Жениться хорошо, да много и досады.

Я слова не скажу про женские наряды:
Кто мил, на том всегда приятен и убор;
Хоть правда, что при том и кошелек неспор.
Всего несноснее противные советы,
Упрямые слова и спорные ответы.
Пример нам показал недавно мужичок,
Которого жену в воде постигнул рок.
Он, к берегу пришед, увидел там соседа:
Не усмотрел ли он, спросил, утопшей следа.
Сосед советовал вниз берегом идти:
Что быстрина туда должна ее снести.
Но он ответствовал: "Я, братец, признаваюсь,
Что век она жила со мною вопреки;
То истинно теперь о том не сомневаюсь,
Что, потонув, она плыла против реки".

Михайло Васильев Ломоносов
1747

Добра чужого не желать

Ты, Боже, мне повелеваешь;
Но меру сил моих ты знаешь -
Мне ль нежным чувством управлять?
Обидеть друга не желаю,
И не хочу его села,
Не нужно мне его вола,
На всё спокойно я взираю:
Ни дом его, ни скот, ни раб,
Не лестна мне вся благостыня.
Но ежели его рабыня
Прелестна... Господи! я слаб!
И ежели его подруга
Мила, как ангел во плоти,-
О Боже праведный! прости
Мне зависть ко блаженству друга.
Кто сердцем мог повелевать?
Кто раб усилий бесполезных?
Как можно не любить любезных?
Как райских благ не пожелать?
Смотрю, томлюся и вздыхаю,
Но строгий долг умею чтить,
Страшусь желаньям сердца льстить,
Молчу... и втайне я страдаю.

Александр Пушкин
"Десятая заповедь"
1821

Из логова змиева,

Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью.
А думал - забавницу,
Гадал - своенравницу,
Веселую птицу-певунью.

Покликаешь - морщится,
Обнимешь - топорщится,
А выйдет луна - затомится,
И смотрит, и стонет,
Как будто хоронит
Кого-то,- и хочет топиться.

Твержу ей: крещенному,
С тобой по-мудреному
Возиться теперь мне не в пору;
Снеси-ка истому ты
В днепровские омуты,
На грешную Лысую гору.

Молчит - только ежится,
И все ей неможется,
Мне жалко ее, виноватую,
Как птицу подбитую,
Березу подрытую,
Над очастью, богом заклятую.

Николай Гумилев
1920s

Последний день живу я в странном доме,

чужом, как все дома, где я жила.
Загнав зрачки в укрытие ладони,
прохлада дня сияет, как жара.

В красе земли - беспечность совершенства.
Бела бумага.
Знаю, что должна
блаженствовать я в этот час блаженства.
Но вновь молчит и бедствует душа.

Белла Ахмадулина
1965

Стамбул гяуры нынче славят,

А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.

Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил -
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.

Там веры чистый луч потух:
Там жены по базару ходят,
На перекрестки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.

Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоше позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.

Постимся мы: струею трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к женам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.

Алла велик!
К нам из Стамбула
Пришел гонимый янычар -
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях скорчась мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик.- Тогда султан
Был духом гнева обуян.

Александр Пушкин
1830

Уронили мишку на пол,

Оторвали мишке лапу.
Все равно его не брошу -
Потому что он хороший.

Агния Барто
"Мишка"
1936

Зелень лета - эх, зелень лета!

Что мне шепчет куст бересклета.
Хорошо пройтись без жилета.
Зелень лета вернется.
Ходит девочка - эх, в платочке!
Ходит, милая, рвет цветочки.
Взять бы в дочки - эх, взять бы в дочки!
В небе ласточка вьется...

И.Б.
1967

Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад -
Там смуглянка-молдаванка
Собирает виноград.
Я краснею, я бледнею,
Захотелось вдруг сказать:
- Станем над рекою
Зорьки летние встречать!

Раскудрявый
клен зеленый, лист резной...
Я влюбленный и смущенный пред тобой.
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!

А смуглянка-молдаванка
Отвечала парню в лад:
- Партизанский, молдаванский
Собирается отряд.
Нынче рано партизаны
Дом покинули родной.
Ждет тебя дорога
К партизанам в лес густой.

Раскудрявый
клен зеленый, лист резной -
Здесь, у клена, мы расстанемся с тобой.
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!

И смуглянка-молдаванка
По тропинке в лес ушла.
В том обиду я увидел,
Что с собой не позвала.
О смуглянке-молдаванке
Часто думал по ночам...
Вдруг свою смуглянку
Я в отряде повстречал.

Раскудрявый
клен зеленый, лист резной...
- Здравствуй, парень забубенный, мой родной, -
Клен зеленый, да клен кудрявый,
Да раскудрявый, резной!

Я. Шведов
1944

Всего, что знал еще Евгений,

Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, -
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

Александр Пушкин
"Евгений Онегин"
глава I
VIII
1823-1831

ТрЕнти-брЕнти-трЕнти-тА!

Это кто ж такой -
Весь от носа до хвоста
Очень голубой?!
Голубое ухо!
Голубое брюхо!
Голубой чубчик!
Как дела… «голубчик»?!
Не бывало до сих пор
Голубых собак.
Ты позоришь целый двор
Ты – бесспорный брак!

Голубой! Голубой!
Не хотим играть с тобой!

Ну, что ж… прощай, собачий двор
На Острове Собачьем…
Щенок судьбе наперекор
Пошел искать удачу!

Юрий Энтин
1976

Жила-была мышка Мауси

И вдруг увидала Котауси.
У Котауси злые глазауси
И злые-презлые зубауси.
Подбежала Котауси к Мауси
И замахала хвостауси:
"Ах, Мауси, Мауси, Мауси,
Подойди ко мне, милая Мауси!
Я спою тебе песенку, Мауси,
Чудесную песенку, Мауси!"
Но ответила умная Мауси:
"Ты меня не обманешь, Котауси!
Вижу злые твои глазауси
И злые-презлые зубауси!"
Так ответила умная Мауси -
И скорее бегом от Котауси.

Корней Чуковский
1924

"Счастье,- говорил он,-

Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым -
Самое высшее в мире искусство".

"Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай".

Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.

Сергей Есенин
из поэмы "Черный человек"
1923

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается.
Где лампы-«молнии»? Где черный порох?
Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?
Где плюшевые красные диваны?
Где фотографии мужчин с усами?
Где тростниковые аэропланы?

Где Надсона чахоточный трехдольник,
Визитки на красавцах адвокатах,
Пахучие калоши «Треугольник»
И страусова нега плеч покатых?

Где кудри символистов полупьяных?
Где рослых футуристов затрапезы?
Где лозунги на липах и каштанах,
Бандитов сумасшедшие обрезы?

Где твердый знак и буква "ять" с "фитою"?
Одно ушло, другое изменилось,
И что не отделялось запятою,
То запятой и смертью отделилось.

Я сделал для грядущего так мало,
Но только по грядущему тоскую
И не желаю начинать сначала:
Быть может, я работал не впустую.

А где у новых спутников порука,
Что мне принадлежат они по праву?
Я посягаю на игрушки внука,
Хлеб правнука, праправнукову славу.

Арсений Тарковский
"Вещи"
1973

Есть

За границей
Контора
Кука.
Если
Вас
Одолеет
Скука
И вы захотите
Увидеть мир —
Остров Таити,
Париж и Памир,—

Кук
Для вас
В одну минуту
На корабле
Приготовит каюту,
Или прикажет
Подать самолет,
Или верблюда
За вами
Пришлет,

Даст вам
Комнату
В лучшем отеле,
Теплую ванну
И завтрак в постели.

Горы и недра,
Север и юг,
Пальмы и кедры
Покажет вам Кук.

2

Мистер
Твистер,
Бывший министр,
Мистер
Твистер,
Делец и банкир,
Владелец заводов,
Газет, пароходов,
Решил на досуге
Объехать мир.

— Отлично!—
Воскликнула
Дочь его Сюзи.—
Давай побываем
Б Советском Союзе!

Я буду питаться
Зернистой икрой,
Живую ловить осетрину,
Кататься на тройке
Над Волгой-рекой
И бегать в колхоз
По малину!

— Мой друг, у тебя удивительный вкус!
Сказал ей отец за обедом.—
Зачем тебе ехать в Советский Союз?
Поедем к датчанам и шведам.
Поедем в Неаполь, поедем в Багдад!—
Но дочка сказала: — Хочу в Ленинград!
А то, чего требует дочка,
Должно быть исполнено. Точка.

3

В ту же минуту
Трещит аппарат:

— Четыре каюты
Нью-Йорк — Ленинград,
С ванной,
Гостиной,
Фонтаном
И садом.
Только смотрите,
Чтоб не было
Рядом
Негров,
Малайцев
И прочего
Сброда.
Твистер
Не любит
Цветного народа!

Кук
В телефон
Отвечает:
— Есть!
Будет исполнено,
Ваша честь.

4

Ровно
За десять
Минут
До отхода
Твистер
Явился
На борт парохода.

Рядом —
Старуха
В огромных очках,
Рядом —
Девица
С мартышкой в руках.

Следом
Четыре
Идут
Великана,
Двадцать четыре
Несут чемодана.

5

Плывет пароход
По зеленым волнам,
Плывет пароход
Из Америки к нам.

Плывет он к востоку
Дорогой прямой.
Гремит океан
За высокой
Кормой.

Мистер
Твистер,
Бывший министр,
Мистер
Твистер,
Банкир и богач,
Владелец заводов,
Газет, пароходов,
На океане
Играет в мяч.

Часть парохода
Затянута сеткой.
Бегает мистер
И машет ракеткой.

В полдень, устав от игры и жары,
Твистер, набегавшись вволю,
Гонит киём костяные шары
По биллиардному полю.

Пенятся волны, и мчится вперед
Многоэтажный дворец-пароход.

В белых каютах
Дворца-парохода
Вы не найдете
Цветного народа:
Негров,
Малайцев
И прочий народ
В море качает
Другой пароход.

Неграм,
Малайцам
Мокро и жарко.
Брызжет волна,
И чадит кочегарка.

6

Мистер
Твистер,
Миллионер,
Едет туристом
В СССР.

Близится шум
Ленинградского
Порта.
Город встает
Из-за правого
Борта.

Серые воды,
Много колонн.
Дымом заводы
Темнят небосклон.

Держится мистер
Рукою за шляпу,
Быстро
На пристань
Сбегает
По трапу.

Вот, оценив
Петропавловский
Шпиль,
Важно
Садится
В автомобиль.

Дамы усажены.
Сложены вещи.
Автомобиль
Огрызнулся зловеще
И покатил,
По асфальту
Шурша,
В лица прохожим
Бензином
Дыша.

7

Мистер
Твистер,
Бывший министр,
Мистер
Твистер,
Миллионер,
Владелец заводов,
Газет, пароходов,
Входит в гостиницу
«Англетер».

Держит во рту
Золотую сигару
И говорит
По-английски
Швейцару:

— Есть ли
В отеле
У вас номера?
Вам
Телеграмму
Послали
Вчера.

— Есть,—
Отвечает
Привратник усатый,—
Номер
Девятый
И номер
Десятый.
Первая лестница,
Третий этаж.
Следом за вами
Доставят багаж!

Вот за швейцаром
Проходят
Цепочкой
Твистер
С женой,
Обезьянкой
И дочкой.

В клетку зеркальную
Входят они.
Вспыхнули в клетке
Цветные огни,
И повезла она плавно и быстро
Кверху семью отставного министра.

8

Мимо зеркал
По узорам ковра
Медленным шагом
Идут в номера
Строгий швейцар
В сюртуке
С галунами,
Следом —
Приезжий
В широкой панаме,
Следом —
Старуха
В дорожных очках,
Следом —
Девица
С мартышкой в руках.

Вдруг иностранец
Воскликнул:— 0 боже!
— Боже!— сказали
Старуха и дочь.
Сверху по лестнице
Шел чернокожий,
Темный, как небо
В безлунную ночь.

Шел
Чернокожий
Громадного
Роста
Сверху
Из номера
Сто девяносто.

Черной
Рукою
Касаясь
Перил,
Шел он
Спокойно
И трубку
Курил.

А в зеркалах,
Друг на друга
Похожие,
Шли
Чернокожие,
Шли
Чернокожие...

Каждый
Рукою
Касался
Перил,
Каждый
Короткую
Трубку
Курил.

Твистер
Не мог
Удержаться от гнева.
Смотрит
Направо
И смотрит
Налево...

— Едем!—
Сказали
Старуха и дочь.—
Едем отсюда
Немедленно прочь!
Там, где сдают
Номера
Чернокожим,
Мы на мгновенье
Остаться
Не можем!

Вниз
По ступеням
Большими
Прыжками
Мчится
Приезжий
В широкой панаме.
Следом —
Старуха
В дорожных очках,
Следом —
Девица
С мартышкой в руках...

Сели в машину
Сердитые янки,
Хвост прищемили
Своей обезьянке.

Строгий швейцар
Отдает им поклон,
В будку идет
И басит в телефон:

— Двадцать-ноль-двадцать,
Добавочный триста.
С кем говорю я?..
С конторой «Туриста»?

Вам сообщу я
Приятную весть:
К вашим услугам
Два номера есть —
С ванной, гостиной,
Приемной, столовой.
Ждем приезжающих.
Будьте здоровы!

9

Вьется по улице
Легкая пыль.
Мчится по улице
Автомобиль.

Рядом с шофером
Сидит полулежа
Твистер
На мягких
Подушках из кожи.

Слушает шелест бегущих колес,
Туго одетых резиной,
Смотрит, как мчится
Серебряный пес —
Марка на пробке машины.

Сзади трясутся старуха и дочь.
Ветер им треплет вуали.
Солнце заходит, и близится ночь.
Дамы ужасно устали.

Улица Гоголя,
Третий подъезд.
— Нет,— отвечают,—
В гостинице мест.

Улица Пестеля,
Первый подъезд.
— Нет,— отвечают,—
В гостинице мест.

Площадь Восстания,
Пятый подъезд.
— Нет,— отвечают,—
В гостинице мест.
Прибыло
Много
Народу
На съезд.
Нет, к сожаленью,
В гостинице
Мест!

Правая
Задняя
Лопнула шина.
Скоро
Мотору
Не хватит бензина...

1О

Мистер Твистер,
Бывший министр,
Мистер Твистер,
Миллионер,
Владелец заводов,
Газет, пароходов,
Вернулся в гостиницу
«Англетер».

Следом —
Старуха
В дорожных очках,
Следом —
Девица
С мартышкой в руках.

Только они
Позвонили
У двери,—
Вмиг осветился
Подъезд в «Англетере».
Пробило
Сверху
Двенадцать
Часов.
Строгий швейцар
Отодвинул засов.

— Поздно!—
Сказал им
Привратник
Усатый.—
Занят
Девятый,
И занят
Десятый.
Международный
Готовится
Съезд.
Нету свободных
В гостинице
Мест!

— Что же мне делать?
Я очень устала!—
Мистеру
Твистеру
Дочь прошептала.—
Если ночлега
Нигде
Не найдем,
Может быть,
Купишь
Какой-нибудь
Дом?

— Купишь!—
Отец
Отвечает,
Вздыхая.—
Ты не в Чикаго,
Моя дорогая.
Дом над Невою
Купить бы я рад...
Да не захочет
Продать Ленинград!

Спать нам придется
В каком-нибудь сквере!—
Твистер сказал
И направился к двери.

Дочку
И мать
Поразил бы удар,
Но их успокоил
Усатый швейцар.

Одну
Уложил он
В швейцарской на койку,
Другой
Предложил он
Буфетную стойку.

А Твистер
В прихожей
Уселся
На стул,
Воскликнул:
— О боже!—
И тоже
Уснул...

Усталый с дороги,
Уснул на пороге
Советской гостиницы
«Англетер»
Мистер
Твистер,
Бывший министр,
Мистер
Твистер,
Миллионер...

11

Спит —
И во сне
Содрогается он:
Снится ему
Удивительный сон.

Снится ему,
Что бродягой
Бездомным
Грустно
Он бродит
По улицам темным.
Вдруг
Самолета
Доносится стук —
С неба на землю
Спускается
Кук.

Твистер
Бросается
К мистеру
Куку,
Жмет на лету
Энергичную руку,
Быстро садится
К нему в самолет,
Хлопает дверью —
И к небу плывет.

Вот перед ними
Родная Америка —
Дом-особняк
У зеленого скверика.
Старый слуга
Отпирает
Подъезд.
— Нет,— говорит он,
В Америке
Мест!

Плотно
Закрылись
Дубовые двери.
Твистер
Проснулся
Опять в «Англетере».

Проснулся в тревоге
На самом пороге
Советской гостиницы
«Англетер»
Мистер Твистер,
Бывший министр,
Мистер Твистер,
Миллионер...

Снял он пиджак
И повесил на стул.
Сел поудобней
И снова заснул.

12

Утром
Тихонько
Пришел
Паренек,
Ящик и щетки
С собой приволок.
Бодро и весело
Занялся делом:
Обувь собрал,
Обойдя коридор,
Белые туфли
Выбелил мелом,
Черные —
Черною мазью натер.
Ярко, до блеска,
Начистил суконкой...

Вдруг на площадку,
Играя мячом,
Вышли из номера
Два негритенка —
Девочка Дженни
И брат ее Том.

Дети
На Твистера
Молча взглянули:
— Бедный старик!
Он ночует на стуле...

— Даже сапог
Он не снял
Перед сном!—
Тихо промолвил
Задумчивый Том.

Парень со щеткой
Ответил: — Ребята,
Это не бедный старик,
А богатый.
Он наотрез
Отказался вчера
С вами в соседстве
Занять номера.

Очень гордится
Он белою кожей —
Вот и ночует
На стуле в прихожей!

Так-то, ребята!—
Сказал паренек,
Вновь принимаясь
За чистку сапог —
Желтых и красных,
Широких и узких,
Шведских,
Турецких,
Немецких,
Французских...

Вычистил
Ровно
В назначенный срок
Несколько пар
Разноцветных сапог.

Только навел
На последние
Глянец —
Видит:
Со стула
Встает
Иностранец,
Смотрит вокруг,
Достает портсигар...

Вдруг
Из конторы
Выходит швейцар.

— Есть,—
Говорит он,—
Две комнаты рядом
С ванной,
Гостиной,
Фонтаном
И садом.
Если хотите,
Я вас проведу,
Только при этом
Имейте в виду:

Комнату справа
Снимает китаец,
Комнату слева
Снимает малаец.
Номер над вами
Снимает монгол.
Номер под вами —
Мулат и креол!..

Миллионер
Повернулся
К швейцару,
Прочь отшвырнул
Дорогую сигару
И закричал
По-английски:
— О'кэй!
Дайте
От комнат
Ключи
Поскорей!

Взявши
Под мышку
Дочь
И мартышку,
Мчится
Вприпрыжку
По «Англетер»
Мистер Твистер,
Бывший министр,
Мистер Твистер,
Миллионер.

Самуил Маршак
"Мистер Твистер"
1932

Indiában, hol éjjel a vadak

zöld szeme cikkan át a dzsungelen, -
mikor dédapa is kicsi volt még,
élt egy nagy fejedelem.

Parancsot adott, büszkét, szigorút:
"Fogjon mindenki szerszámot! Oda,
hol a lombzenére táncot lejt a hold,
épüljön hétszáz ékes palota!"

Hétszáz ékes palota közé
kincstárat vasból rakatott
s a napot akarta ráveretni,
mint óriás, tüzes lakatot.

<...>

József Attila
"Indiában, hol éjjel a vadak"
1934-1935

Тихо льется тихий Дон,

Желтый месяц входит в дом.

Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.

Эта женщина больна,
Эта женщина одна.

Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

Анна Ахматова
1938

Сегодня проходим названья частей. Вчера

Была чистка. А завтра с утра
Узнаем, что делают после стрельбы. Но сегодня –
Сегодня названья частей. Японская груша
Сверкает кораллом во всех окрестных садах,
И сегодня – названья частей.

Это нижний держатель ремня. А вот это –
Верхний держатель. Поймете их назначенье,
Когда раздадут ремни. А вот этот держатель –
Его у вас нет. Вот ветви
Растут в саду в безмолвных, протяжных жестах -
Их у нас нет.

Это предохранитель, его опускают
Движеньем большого пальца. И пожалуйста, чтоб я не видел
Движений других. Это легко и просто,
Если в пальце есть сила. Вот цветки
Хрупки и недвижны, и никто не увидит
Движений других.

А это, смотрите, затвор. Его цель –
Открывать казенную часть. Он скользит
Так быстро вперед и назад – мы это зовем
Передернуть затвор. Так же быстро вперед и назад
Ранние пчелы атакуют и ранят цветы – это для них
Затвор новой весны.

Для них это просто затвор весны: правда просто,
Если есть сила в пальце. И затвор,
И казенная часть, и приклад, и точка баланса –
Ее у нас нет – и цвет миндаля
Безмолвен во всех садах, и пчелы летают вперед и назад -
Сегодня названья частей.

Генри Рид
Названья частей
1942
Перевод 16 мая 2005

Приснились мне превратности такие:

Я сочинил сонет. Но удивленно
Он вытянулся полкою вагона
И почему-то стал поездкой в Киев

Кружилось поле. Дверь гремела ручкой
Сбиваясь ямб стучал скакал по рельсам
Я полкой был! Колесами! Трясучкой
Томительной! – и вечером апрельским

Я был внутри сонета и снаружи
И я страдал, что это обнаружат
И снова на Урал – служить солдатом

Но мой сонет бренчал стаканом чая
Смотрел в окно меня не замечая
И выглядел Анваром Садатом

Генрих Сапгир
"Сонет во сне"
1989

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих, о страсть!
Горечь! Горечь! Вечный искус —
Окончательнее пасть.

Я от горечи — целую
Всех, кто молод и хорош.
Ты от горечи — другую
Ночью за руку ведешь.

С хлебом ем, с водой глотаю
Горечь-горе, горечь-грусть.
Есть одна трава такая
На лугах твоих, о Русь.

Марина Цветаева
1917

ну что же ты,

в пересчете на это утро
значение может иметь только запах кофе
последней каплей растеряных целомудрий
раздразнит. разбудит сонных на первом вдохе
ты помнишь? а лучше спи
возвращаясь, память
меняет целое на дежа-вю намека
мы лжем друг другу привычно, в одно касанье
губ, на одном и том же пороге слога.
путь многоточия
перфорационален
ты не умрешь от любви, я от ее потери
мы уже не умерли. надо сказать, это старит,
избавляя, впрочем, от множественности значений.

Walrus
"callиbellная"
2000

У меня были проблемы:

Я зашел чересчур далеко,
Нижнее днище нижнего ада
Мне казалось не так глубоко.
Я позвонил своей маме,
И мама была права -
Она сказала: "Немедля звони
Человеку из Кемерова".

Он скуп на слова, как де Ниро,
С ним спорит только больной.
Его не проведешь на мякине,
Он знает ходы под землей.
Небо рухнет на землю,
Перестанет расти трава -
Он придет и молча поправит все,
Человек из Кемерова.

Адам стал беженцем,
Авель попал на мобильную связь,
Ной не достроил того, что он строил,
Нажрался и упал лицом в грязь.
История человечества
Была бы не так крива,
Если б они догадались связаться
С человеком из Кемерова.

Мне звонили из Киева,
Звонили из Катманду,
Звонили с открытия пленума -
Я сказал им, что я не приду.
Нужно будет выпить на ночь два литра воды,
Чтоб с утра была цела голова -
Ведь сегодня я собираюсь пить
С человеком из Кемерова.

Борис Гребенщиков
"Человек из Кемерова"
Альбом "Песни рыбака"
2003

Что ты жадно глядишь на крестьянку,

подбоченясь, корнет молодой,
самогонку под всхлипы тальянки
пригубивши безусой губой?
Что ты фертом стоишь, наблюдая
пляску, свист, каблуков перестук?
Как бы боком не вышла такая
этнография, милый барчук.
Поезжай-ка ты лучше к мамзелям
иль к цыганкам на тройке катись.
Приворотное мутное зелье
сплюнь три раза и перекрестись.
Ах, мон шер, ах, мон анж, охолонь ты!
Далеко ли, Ваш бродь, до беды,
до греха, до стыда, до афронта,
хоть о маменьке вспомнил бы ты!
Что ж напялил ты косоворотку?
Полюбуйся, мон шер, на себя!
Эта водка сожжет тебе глотку,
оплетет и задушит тебя!
Где ж твой ментик, гусар бесшабашный?
Где Моэта шипучий бокал?
Кой же черт тебя гонит на пашню,
что ты в этой избе потерял?
Одари их ланкастерской школой
и привычный оброк отмени,
позабавься с белянкой веселой,
только ближе не надо, ни-ни!
Вот послушай, загадка такая:
Что на землю швыряет мужик,
ну а барин в кармане таскает?
Что? Не знаешь? Скажи напрямик.
Это сопли, миленочек, сопли!
Так что лучше не надо, корнет.
Первым классом уютным и теплым
уезжай в свой блистательный свет!
Брось ты к черту Руссо и Толстого!
Поль де Кок неразрезанный ждет.
И актерки к канкану готовы.
Оффенбах пред оркестром встает.
Блещут ложи, брильянты, мундиры.
Что ж ты ждешь? Что ты прешь на рожон?
Видно вправду ты бесишься с жиру,
разбитною пейзанкой пленен.
Плат узорный, подсолнухов жменя,
черны брови да алы уста,
ой вы сени, кленовые сени,
ах, естественность, ах, простота!
Все равно ж не полюбит, обманет,
насмеется она над тобой,
затуманит, завьюжит, заманит,
обернется погибелью злой!
Все равно не полюбит, загубит!
Из острога вернется дружок.
Искривятся усмешечкой губы.
Ярым жаром блеснет сапожок.
Что топорщится за голенищем?
Что так странно и страшно он свищет?
Он зовет себя Третьим Петром.
Твой тулупчик расползся на нем.

Тимур Кибиров
"Исторический романс"
1996

Следи за ее левой рукой.

Столовые приборы уже не безопасны.
В окошке желтой кассы
Задернет черт вуаль, и розы упадут на шмайссер.

Следи за ее левой рукой.
Она не расскажет, что хочет на плечи
Явно, ты – не пацан, ты – спутник-разведчик,
Запрятанный герой.

О, туча журавлей
Принесет нам тысячу детей.
О, радость моя, радость.
О, счастливчик-дуралей.

Большой баклан, большое сердце
Несет над морем, гонит шторм.
Любовью заминирован роддом.
Любовь – неисчерпаемый кондом.

Следи за ее левой рукой.
Она извернется, родит тебе двойню.
Калашников – покойник
В сравнении с одной такой.

Следи за ее левой рукой.
Теплая улитка в ладонях круче жабы.
В подвале наблевали,
На конях ушли, обои сорвали.

О, туча журавлей
Принесет нам тысячу детей.
О, радость моя, радость.
О, счастливчик-дуралей.

Большой баклан, большое сердце
Несет над морем, гонит шторм.
Любовью заминирован роддом.
Любовь – неисчерпаемый кондом.

Ундервуд
"Следи за ее левой рукой"
2002

To-day we have naming of parts. Yesterday,

We had daily cleaning. And to-morrow morning,
We shall have what to do after firing. But to-day,
To-day we have naming of parts. Japonica
Glistens like coral in all of the neighboring gardens,
And to-day we have naming of parts.

This is the lower sling swivel. And this
Is the upper sling swivel, whose use you will see,
When you are given your slings. And this is the piling swivel,
Which in your case you have not got. The branches
Hold in the gardens their silent, eloquent gestures,
Which in our case we have not got.

This is the safety-catch, which is always released
With an easy flick of the thumb. And please do not let me
See anyone using his finger. You can do it quite easy
If you have any strength in your thumb. The blossoms
Are fragile and motionless, never letting anyone see
Any of them using their finger.

And this you can see is the bolt. The purpose of this
Is to open the breech, as you see. We can slide it
Rapidly backwards and forwards: we call this
Easing the spring. And rapidly backwards and forwards
The early bees are assaulting and fumbling the flowers
They call it easing the Spring.

They call it easing the Spring: it is perfectly easy
If you have any strength in your thumb: like the bolt,
And the breech, and the cocking-piece, and the point of balance,
Which in our case we have not got; and the almond-blossom
Silent in all of the gardens and the bees going backwards and forwards,
For to-day we have naming of parts.

Henry Reed
"Naming of Parts"
1942

Здесь птицы не поют, деревья не растут,

И только мы плечом к плечу врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,
Над нашей родиною дым.
И, значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех - мы за ценой не постоим.

Нас ждет огонь смертельный,
Но все ж бессилен он -
Сомненья прочь! Уходит в ночь отдельный,
Десятый наш, десантный батальон.

Едва огонь угас, звучит другой приказ,
И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас.

Взлетает красная ракета,
Бьет пулемет неутомим.
И, значит, нам нужна одна победа,
Одна на всех - мы за ценой не постоим.

Нас ждет огонь смертельный,
Но все ж бессилен он -
Сомненья прочь! Уходит в ночь отдельный,
Десятый наш, десантный батальон.

От Курска и Орла война нас довела
До самых вражеских ворот, такие, брат, дела.

Когда-нибудь мы вспомним это,
И не поверится самим.
А нынче нам нужна одна победа,
Одна на всех - мы за ценой не постоим.

Нас ждет огонь смертельный,
Но все ж бессилен он -
Сомненья прочь! Уходит в ночь отдельный,
Десятый наш, десантный батальон.

Булат Окуджава
"Мы за ценой не постоим"
1971

Была жара. Леса горели. Нудно

Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив,-
Не холодна ли,- блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И - этот миг забуду ли когда? -
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула...
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа - ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину - до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось - хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.

И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.

Владислав Ходасевич
"Обезьяна"
1918-1919

avalanche is sullen and too thin,

she starves herself to rid herself of sin.
and the kick is so divine when she sees bones beneath her skin
and she says:
hey baby, can you bleed like me?
c'mon baby, can you bleed like me?

chrissie's all dressed up and acting coy,
painted like a brand new christmas toy.
he's trying to figure out if he's a girl or he's a boy
he says:
hey baby, can you bleed like me?
c'mon baby, can you bleed like me?

doodle takes dad's scissors to her skin,
and when she does, relief comes setting in
while she hides the scars she's making underneath her pretty clothes
she sings:
hey baby, can you bleed like me?
c'mon baby, can you bleed like me?

therapy is speedie's brand new drug,
dancing with the devil's past has never been too fun.
it's better off than trying to take a bullet from a gun
and she cries:
hey baby, can you bleed like me?
c'mon baby, can you bleed like me?

it's gets all fucked up in some karaoke bar.
after two drinks he's a loser - after three drinks he's a star.
getting all nostalgic as he sings 'I will survive'
hey baby, can you bleed like me?
c'mon baby, can you bleed like me?

you should see my scars
and try to comprehend that which you'll never comprehend

Garbage
"Bleed Like Me"
2005

1904. Things which were in store

hit the counter. There is a war.
Japan, ever so smiling, gnashes
teeth and bites off what, in fact, in Russia's.
Other than that, in Milan police
crack local skulls. But more common is
the touch of the new safety razor blade.
The nuances of the White Slave Trade,
Mount St.Victoire by Monsieur Cezanne
and other trifles under the sun
including popular French disgust
with the Vatican, are discussed
in every Partisan cafeteria.
Radioactivity - still a theory -
is stated by Rutherford (when a particle
brings you a lordship we call it practical).
And as the first Rolls Royce engines churn,
Chekhov dies but Graham Greene is born,
so is George Balanchine, to upgrade the stage,
so too - though it's sin to disclose her age -
is Miss Dietrich, to daunt the screen.
And New York hears its subway's first horrid scream!

The man of the year is a Hottentot.
South-West Africa's where he dwells.
In a German colony. And is being taught
German. So he rebels.

( A Hottentot )

"Germans to me are extremely white.
They are white in broad daylight and what's more, at night.
Plus if you try to win minds and hearts
of locals, you don't call a black guy "schwarz" -
"Schwarz" sounds shoddy and worse than "black".
Change your language and then come back!
Fly, my arrow, and hit a Hans
to cure a Hans of his arrogance!"

Joseph Brodsky
"History of the Twentieth Century. (A Roadshow)"
1986

А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счеты...
Бери шинель - пошли домой.

Война нас гнула и косила.
Пришел конец и ей самой.
Четыре года мать без сына...
Бери шинель - пошли домой.

К золе и пеплу наших улиц
Опять, опять, товарищ мой,
Скворцы пропавшие вернулись...
Бери шинель - пошли домой.

А ты с закрытыми очами
Спишь под фанерною звездой.
Вставай, вставай, однополчанин,
Бери шинель - пошли домой.

Что я скажу твоим домашним,
Как встану я перед вдовой?
Неужто клясться днем вчерашним?
Бери шинель - пошли домой.

Мы все - войны шальные дети,
И генерал, и рядовой
Опять весна на белом свете...
Бери шинель - пошли домой.

Булат Окуджава
1975

она выросла из детского голоса.

она чаще смеется и реже колется.
она пахнет утром розовощеким.
она, подсмотренная в дверную щелку,
тайком поедает на кухне лакомства.
она не знает ни рола, ни лайкоса.
она аську мою пробует ощупью.
она ромашкой горькой горло полощет.
она красит ногти и губы тоже.
она похожа на папу: подбородок тот же.
она такая выросшая без разрешения.
но проводя ей пальцем по шее я
обнаруживаю шрам детскосадной давности.

Яшка Каzанова
"Систа"
2004

С берёз, неслышен, невесом, слетает желтый лист.

Старинный вальс "Осенний сон" играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы и, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы – товарищи мои.

Под этот вальс весенним днём ходили мы на круг,
Под этот вальс в краю родном любили мы подруг.
Под этот вальс ловили мы очей любимых свет.
Под этот вальс грустили мы, когда подруги нет.

И вот он снова прозвучал в лесу прифронтовом,
И каждый слушал и молчал о чём-то дорогом.
И каждый думал о своей, припомнив ту весну.
И каждый знал, – дорога к ней ведёт через войну...

Пусть свет и радость прежних встреч нам светит в трудный час.
А коль придется в землю лечь, так это только раз!
Но пусть и смерть в огне, в дыму, бойца не устрашит,
И что положено кому – пусть каждый совершит.

Так что ж, друзья, коль наш черед – да будет сталь крепка!
Пусть наше сердце не замрёт, не задрожит рука!
Настал черёд, пришла пора, идём, друзья, идём!
За всё, чем жили мы вчера, за всё, что завтра ждём!

С берёз, неслышен, невесом, слетает жёлтый лист.
Старинный вальс "Осенний сон" играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы и, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы – товарищи мои.

М. Исаковский
"В лесу прифронтовом"
1943

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко, далеко,
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти не легко,
А до смерти - четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От моей негасимой любви.

А.Сурков
1942

В буднях великих строек,

В веселом грохоте, в огнях и звонах -
Здравствуй, страна героев,
Страна мечтателей, страна ученых!
Ты по степи, ты по лесу,
Ты к тропикам, ты к полюсу
Легла родимая, необозримая,
Несокрушимая моя.

Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!

Нам ли стоять на месте!
В своих дерзаниях всегда мы правы.
Труд наш - есть дело чести,
Есть дело доблести и подвиг славы.
К станку ли ты склоняешься,
В скалу ли ты врубаешься, -
Мечта прекрасная, еще неясная,
Уже зовет тебя вперед.

Создан наш мир на славу.
За годы сделаны дела столетий,
Счастье берем по праву,
И жарко любим, и поем, как дети.
И звезды наши алые
Сверкают, небывалые,
Над всеми странами, над океанами
Осуществленною мечтой.

Нам нет преград ни в море, ни на суше,
Нам не страшны ни льды, ни облака.
Пламя души своей, знамя страны своей
Мы пронесем через миры и века!

Анатолий Френкель (А. Д'Актиль)
"Марш энтузиастов"
1936

Légy fegyelmezett!

A nyár
ellobbant már.
A széles, szenes göröngyök felett
egy kevés könnyü hamu remeg.
Csendes vidék.
A lég
finom üvegét
megkarcolja pár hegyes cserjeág.
Szép embertelenség. Csak egy kis darab
vékony ezüstrongy - valami szalag -
csüng keményen a bokor oldalán,
mert annyi mosoly, ölelés fönnakad
a világ ág-bogán.
<...>

József Attila
"Téli éjszaka"
1933

[Держись всему вопреки!

Сожжено
лето давно.
Легли на обугленные комки
тускло-серой золы мазки.
Земля замерла.
Поскребла
острой ветки игла
воздуха тоненькое стекло.
Чары безлюдья. Лишь серебрится
ленты обрывок - ткани тряпица, -
мертвою хваткой вцепившись в куст.
Вот так же на ветках-сучках бытия
виснут обрывки чувств.]
<...>

Аттила Йожеф
"Зимняя ночь"
Перевод Н. Г., 2004

Лунный налет – посмотри вокруг –

Серый, в сантиметр толщиной,
Валит зелень наземь. Азия вдруг
Этикеткой чайной, переводной
Картинкою всплывает со дна
Блюдца. Азия, это она
Бережно провела наждаком
Согласных по альвеолам моим.
Трудно говорить на таком
Языке-заике – и мы молчим.
Монету выну из кошелька,
На ладони подброшу и с высоты
Оброню в стремнину – играй века
Родниковый двойник кустарной звезды.
Ах, примета грошовая, не криви
Душою. Навсегда из рук
Уходит снег Азии. Но в крови
Шум вертикальных рек. Вокруг
Посмотри – и довольно. Соловьи
И розы. Серая известь луны
Ложится на зелень. И тишины
Вороной иноходец зацокал прочь.
Здесь я падал в небо великой страны
Девяносто и одну ночь.

Сергей Гандлевский
1979

Был обычный серый питерский вечер,

Я пошел бродить в дурном настроеньи -
Только вижу: вдруг идет мне навстречу
То ли девочка, а то ли видение...

И как будто мы знакомы с ней даже -
Помню, чей-то был тогда день рожденья,
И, по-моему, зовут ее Даша -
То ли девочку, а то ли видение!

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам -
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Помню, что-то я ей пел про ресницы,
И на ушко ей шептал дребедень я -
Только вдруг она взлетела, как птица,
То ли девочка, а то ли видение.

И смотрел я в небо звездное долго,
И назавтра был больной целый день я.
Я искал ее, да только без толку -
То ли девочку, а то ли видение...

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам -
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Я живу теперь и тихо и складно,
Но под вечер, обходя заведенья,
Я ищу в толпе глаза ее жадно -
То ли девочки, а то ли видения.

Ты похожа на нее, как сестрица,
Но, конечно, не она, к сожаленью...
А я пойду домой, и пусть мне приснится
То ли девочка, а то ли видение.

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам -
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Максим Леонидов
"Видение"
1997

Father and Mother, and Me,

Sister and Auntie say
All the people like us are We,
And every one else is They.
And They live over the sea,
While We live over the way,
But-would you believe it? - They look upon We
As only a sort of They!

We eat pork and beef
With cow-horn-handled knives.
They who gobble Their rice off a leaf,
Are horrified out of Their lives;
While they who live up a tree,
And feast on grubs and clay,
(Isn't it scandalous?) look upon We
As a simply disgusting They!

We shoot birds with a gun.
They stick lions with spears.
Their full-dress is un-.
We dress up to Our ears.
They like Their friends for tea.
We like Our friends to stay;
And, after all that, They look upon We
As an utterly ignorant They!

We eat kitcheny food.
We have doors that latch.
They drink milk or blood,
Under an open thatch.
We have Doctors to fee.
They have Wizards to pay.
And (impudent heathen!) They look upon We
As a quite impossible They!

All good people agree,
And all good people say,
All nice people, like Us, are We
And every one else is They:
But if you cross over the sea,
Instead of over the way,
You may end by (think of it!) looking on We
As only a sort of They!

Rudyard Kipling
"We and They"
1919

Алиса умеет вязать. Алиса рисует в альбомах.

Алису в гостях не застать. Алиса почти всегда дома.
Ах, Алиса, как бы нам встретиться,
Как поболтать обо всем.
Ах, Алиса, просто не терпится -
Ах, побыть в доме твоем с тобою, с тобою вдвоем...

Алиса не любит гостей. Алиса одна вечерами.
Алиса сидит на тахте с коробкой конфет и с мечтами.
А-А-А-Алиса и дня не может прожить без ирисок.
Алиса - она же - дитя. Но лучше всех -
А-А-Алиса...

Дмитрий Рубин
1983

I have a little shadow that goes in and out with me,

And what can be the use of him is more than I can see.
He is very, very like me from the heels up to the head;
And I see him jump before me, when I jump into my bed.

The funniest thing about him is the way he likes to grow
Not at all like proper children, which is always very slow;
For he sometimes shoots up taller like an india-rubber ball,
And he sometimes gets so little that there's none of him at all.

He hasn't got a notion of how children ought to play,
And can only make a fool of me in every sort of way.
He stays so close beside me, he's a coward you can see;
I'd think shame to stick to nursie as that shadow sticks to me!

One morning, very early, before the sun was up,
I rose and found the shining dew on every buttercup;
But my lazy little shadow, like an arrant sleepy-head,
Had stayed at home behind me and was fast asleep in bed.

Robert Louis Stevenson
"My Shadow"
1885

Опасен майский укус гюрзы.

Пустая фляга бренчит на ремне.
Тяжела слепая поступь грозы.
Электричество шелестит в тишине.
Неделю ждал я товарняка.
Всухомятку хлеба доел ломоть.
Пал бы духом наверняка,
Но попутчика мне послал Господь.
Лет пятнадцать круглое он катил.
Лет пятнадцать плоское он таскал.
С пьяных глаз на этот разъезд угодил –
Так вдвоем и ехали по пескам.

Хорошо так ехать. Да на беду
Ночью он ушел, прихватив мой френч,
В товарняк порожний сел на ходу,
Товарняк отправился на Ургенч.
Этой ночью снилось мне всего
Понемногу: золото в устье ручья,
Простое базарное волшебство –
Слабая дудочка и змея.
Лег я навзничь. Больше не мог уснуть.
Много все-таки жизни досталось мне.
"Темирбаев, платформы на пятый путь", –
Прокатилось и замерло в тишине.

Сергей Гандлевский
1979

Напрасно!

Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу,
И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно;
Тебе улыбаюсь, а внутренне горько я плачу,
Напрасно.

Разлука!
Душа человека какие выносит мученья!
А часто на них намекнуть лишь достаточно звука.
Стою как безумный, еще не постиг выраженья:
Разлука.

Свиданье!
Разбей этот кубок: в нем капля надежды таится.
Она-то продлит и она-то усилит страданье,
И в жизни туманной всё будет обманчиво сниться
Свиданье.

Не нами
Бессилье изведано слов к выраженью желаний.
Безмолвные муки сказалися людям веками,
Но очередь наша, и кончится ряд испытаний
Не нами.

Но больно,
Что жребии жизни святым побужденьям враждебны;
В груди человека до них бы добраться довольно...
Нет! вырвать и бросить; те язвы, быть может, целебны, —
Но больно.

Афанасий Фет
1852

The gossip spread around like wildfire:

tongues wagged about back-of-the-shop-based screwing;
people mentioned a child, a sobbing wife abandoned.
They cursed the vandal who had torn asunder
these strong and holy bonds. (That's me.) A good day
would see me classed as stinking whore, but there was worse.
From telephone calls late at night I learned
just what a wicked bitch I was.

That's the last time I ever go out with a florist.
For such a pairing there's no fertile soil.
No one will coo to me that I'm a rose, a dahlia:
my love will sprout in someone else's heart henceforth.

Why was I taken in by flowery words?!
My good name, such as it was, has gone to pot.

"Potted History"
Orsolya Karafiáth
1999
Translated by David Hill

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

Играют волны — ветер свищет,
И мачта гнется и скрыпит...
Увы! он счастия не ищет,
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой...
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!

Михаил Лермонтов
"Парус"
1832

No more, but e'en a woman, and commanded

By such poor passion as the maid that milks
And does the meanest chares. It were for me
To throw my sceptre at the injurious gods;
To tell them that this world did equal theirs
Till they had stol'n our jewel. All's but naught;
Patience is scottish, and impatience does
Become a dog that's mad: then is it sin
To rush into the secret house of death,
Ere death dare come to us? How do you, women?
What, what! good cheer! Why, how now, Charmian!
My noble girls! Ah, women, women, look,
Our lamp is spent, it's out! Good sirs, take heart:
We'll bury him; and then, what's brave,
what's noble,
Let's do it after the high Roman fashion,
And make death proud to take us. Come, away:
This case of that huge spirit now is cold:
Ah, women, women! come; we have no friend
But resolution, and the briefest end.

William Shakespeare
Monologue of Cleopatra
"Anthony and Cleopatra"
Act IV Scene XV
1607

Et peut-être que tout était écrit dans le livre

mais le livre s’est perdu

ou quelqu’un l’a jeté dans les ronces
sans le lire

n’importe ce qui fut écrit
demeure, même

obscur, un autre qui n’a pas vécu
tout cela

et sans connaître la langue du livre, comprendra
chaque mot

et quand il aura lu, quelque chose
de nous se lèvera

un souffle, une sorte de sourire entre les pierres.

Claude Esteban
"Et peut-être que"
2001

[И может быть, все это было в книге,
но книгу утеряли

иль кто-то бросил книгу в терна куст,
и даже не прочел -

не важно - пусть написанное будет
скрытым, даже

тайным - другой, кто не прожил
вот это все,

не зная книги языка, поймет
любое слово,

и только он прочтет, как что-нибудь
от нас проявит

легкое дыханье, смутную улыбку меж камней]

Клод Эстебан
2001
Перевод: 19 апреля 2005

Господи, ни охнуть, ни вздохнуть -

Дни летят в метельной кpуговеpти.
Жизнь - тpопинка от pожденья к смеpти,
Смутный, скpытый, одинокий путь...
Господи! Hи охнуть, ни вздохнуть!

Снег. И мы беседуем вдвоем.
Как нам одолеть большую зиму?
Одолеть ее необходимо,
Чтобы вновь весной услышать гpом
Господи! Спасибо, что живем!

Мы выходим вместе в снегопад,
И четыpе оттиска за нами,
Отпечатанные башмаками,
Hеотвязно следуя, следят...
Господи, как ты метели pад!

Где же мои пеpвые следы?
Занесло печальную доpогу,
Заметет остаток понемногу
Милостью отзывчивой судьбы.
Господи! Спасибо за подмогу!

Господи, ни охнуть, ни вздохнуть!
Дни летят в метельной кpуговеpти.
Жизнь - тpопинка от pожденья к смеpти,
Смутный, скpытый, одинокий путь...
Господи! Hи охнуть, ни вздохнуть!

Эльдар Рязанов
1991

She walks in Beauty, like the night

Of cloudless climes and starry skies;
And all that's best of dark and bright
Meet in her aspect and her eyes:
Thus mellowed to that tender light
Which Heaven to gaudy day denies.

One shade the more, one ray the less,
Had half impaired the nameless grace
Which waves in every raven tress,
Or softly lightens o'er her face;
Where thoughts serenely sweet express,
How pure, how dear their dwelling-place.

And on that cheek, and o'er that brow,
So soft, so calm, yet eloquent,
The smiles that win, the tints that glow,
But tell of days in goodness spent,
A mind at peace with all below,
A heart whose love is innocent!

"She Walks In Beauty"
George Gordon, Lord Byron
1814

See, they return; ah, see the tentative

Movements, and the slow feet,
The trouble in the pace and the uncertain
Wavering!

See, they return, one by one,
With fear, as half-awakened;
As if the snow should hesitate
And murmur in the wind,
and half turn back;
These were the "Wing'd-with-Awe,"
Inviolable.

Gods of the Wingèd shoe!
With them the silver hounds,
sniffing the trace of air!

Haie! Haie!
These were the swift to harry;
These the keen-scented;
These were the souls of blood.

Slow on the leash,
pallid the leash-men!

Ezra Pound
"The Return"
1912

я забыл язык

на котором тебя любил
одичал за ночь
вызверился на небо
где из черноты
блядский зрачок луны
холодил мне нос
светом на крошках снега

уходил рыча
скаля горячий рот
на чужую тень
пляшущую по насту
я любил тебя
или наоборот
отражение
вспыхнуло и погасло

Валрес
"werewolf"
2003

The room a dying poet took

At nightfall in a dead hotel
Had both directories - the book
Of Heaven and the book of Bell.

It had a mirror and a chair,
It had a window and a bed,
Its ribs let in the darkness where
Rain glistened and a shopsign bled.

Not tears, not terror, but a blend
Of anonimity and doom.
It seemed, that room, to condescend,
To imitate a normal room.

Wherever some automobile
Subliminally slit the night,
The walls and ceiling would reveal
A wheeling skeleton of light.

Soon afterwards the room was mine,
A similar striped cageling, I
Groped for the lamp and found the line
"Alone, unknown, unloved, I die"

in pencil, just above the bed.
It had a false quotation air.
Was it a she - wild-eyed, well-read,
Or a fat man with thinning hair?

I asked a gentle Negro maid,
I asked a captain and his crew.
I asked a night clerk. Undismayed,
I asked a drunk. Nobody knew.

Perhaps when he had found the switch,
He saw the picture on the wall
And cursed the red eruption which
Tried to be maples in the fall?

Artistically in the style
Of Mr. Churchill at his best,
Those maples marched in double file
From Glen Lake to Restricted Rest.

Perhaps my text is incomplete.
A poet's death is after all
A question of technique, a neat
Enjambment, a melodic fall.

And here a life had come apart
In darkness, and the room had grown
A ghostly thorax, with a heart
Unknown, unloved - but not alone.

VN
"The Room"
1950

Солнышко светит ясное -

Здравствуй, страна прекрасная!
Юные нахимовцы тебе шлют привет.
В мире нет другой
Родины такой!
Путь нам озаряет, точно утренний свет,
Знамя твоих побед.

Простор голубой,
Земля за кормой,
Гордо реет над нами
Флаг Отчизны родной.
Вперёд мы идём
И с пути не свернём,
Потому что мы Родины имя
В сердцах своих несём!

Наши победы славные
Помнят враги коварные,
Доблести Нахимова всегда мы верны.
Дело моряков —
Побеждать врагов!
Как отцы-герои, умножать мы должны
Славу своей страны.

Солнышко светит ясное!
Здравствуй, страна прекрасная!
В плаванье счастливое нас море зовёт.
Духом мы сильны,
Родине верны.
Постоит за мир и за советский народ
Славный могучий флот!

Н. Глейзаров
"Марш Нахимовцев"
1949

Пора покинуть, милый друг,

Знамена ветреной Киприды
И неизбежные обиды
Предупредить, пока досуг.
Чьих ожидать увещеваний!
Мы лишены старинных прав
На своеволие забав,
На своеволие желаний.
Уж отлетает век младой,
Уж сердце опытнее стало:
Теперь ни в чем, любезный мой,
Нам исступленье не пристало!
Оставим юным шалунам
Слепую жажду сладострастья;
Не упоения, а счастья
Искать для сердца должно нам.
Пресытясь буйным наслажденьем,
Пресытясь ласками цирцей,
Шепчу я часто с умиленьем
В тоске задумчивой моей:
Нельзя ль найти любви надежной?
Нельзя ль найти подруги нежной,
С кем мог бы в счастливой глуши
Предаться неге безмятежной
И чистым радостям души;
В чье неизменное участье
Беспечно веровал бы я,
Случится ль вёдро иль ненастье
На перепутье бытия?
Где ж обреченная судьбою?
На чьей груди я успокою
Свою усталую главу?
Или с волненьем и тоскою
Ее напрасно я зову?
Или в печали одинокой
Я проведу остаток дней
И тихий свет ее очей
Не озарит их тьмы глубокой,
Не озарит души моей!..

Евгений Баратынский
Май 1821