В город, особенно если

он нарисован
тщательно
детально и чуть дыша,
Нельзя выходить тем,
кто эстетически не подкован.
Не носит бумаги, красок,
простого карандаша.

Однако,
если немного учился в школе,
Легко избежишь разочарований,
Пустых потерь.
В нужный момент,
избегая ненужной боли -
Садись и рисуй дверь.

Неудачное время,
место, неловко, плохо.
Скажут «лучше бы позже» - но нет.
Не верь.
Отмеряя время
длиною долгого вздоха -
Сиди и рисуй дверь.

На стене, если так удобней,
На лавочке, на заборе.
Рисуй тем быстрее,
чем горше тебя штормит.
Откроешь потом.
Или с той стороны откроют.
Мне ли тебя учить
обращаться
с нарисованными
дверьми.

Катерина Сокрута
2017

Когда на тебя посмотрят как на пройденный по этапу этап,

как на книгу, напрочь запертую в старомодный шкап
хер знает кем, черт знает в каком году,
смиренно стоящую во втором ряду,
на страницах хранящую следы чьих-то зубчатых лап,
где предсмертный хрип все равно, что полночный храп,
где в обнимку спят эскулап и сатрап,
тогда, в этом затхлом, проплеванном напрочь аду -
жди, я к тебе приду.

Провал в небытие все равно, что в небо прыжок.
Клал зубы на полку, а там лежит пирожок,
и рюмка, которую нужно выпить на посошок,
огурец соленый, маринованный артишок,
в общем, это не полка, это изысканный стол.
Все перемелется будет мука, мелкий помол.
Все переменится, с неба спустится Новый Иерусалим,
краткую жизнь мы мучением вечным продлим.
В Вильнюсе, помнится, ты заходил в костел,
резные скамьи, статуи, мраморный пол,
бородатый Бог, изнутри покрывающий пол-
купола, мы не прощаемся с ним,
ты даже в аду раним, но храним.

Я пишу тебе в день юбилея красавицы той,
что лежала в твоих объятиях, и казалась святой,
рисовала тушью в блокноте, напевала мотив простой,
приезжала в ссылку, любовью оплачивая простой,
ей, красавице, восьмидесятник, и сын твой не мальчик уже,
повидавший девок голыми и в неглиже,
странно, ты мог быть счастлив, но счастье прошло стороной,
осталось вместе с той несчастной страной,
что вовсю старалась, но стать не смогла иной.
Подумай, ей восемьдесят, а тебе почти шестьдесят.
Тебя обогнали. В темной вечности годы висят,
как сушеные рыбки, что чешуей блестят,
и глаза их затянуты пеленой.

Борис Херсонский
"Иосифу Бродскому в день рождения Марии Басмановой"
22.07.2018

У Кащея Бессмертного три внебрачные дочки:

от Марьи Моревны,
от Елены Прекрасной,
от Василисы Премудрой.
Все они учатся в заморских странах,
красят волосы и ресницы, говорят не по-русски.
Старшая вся в мать (и коня на скаку, и в избу, и далее),
к средней сватается Джон-царевич
(видать, какой-то из ихних),
младшая хочет быть танцовщицей,
у неё змеиная гибкость и папины глаза.
Шлёт им письма с гонцами Кащей, умоляет:
«Дочери мои, приезжайте, обниму вас хоть по разочку.
Жизнь моя на конце иглы, игла в яйце,
яйцо уже снесла утка…
Долго ли мне чахнуть над златом
(по утрам мучает кашель, по вечерам изжога,
по ночам бессонница),
всё до монеточки для вас берегу-стараюсь…»
Три внебрачных Кащеевых дочки:
от Марьи Моревны,
от Елены Прекрасной,
от Василисы Премудрой —
не отвечают на письма. Думают:
папка-то у нас бессмертный!
Успеется ещё…

Елена Касьян
2019

Это третья сюита из Книги Конца,

формульный опыт рисунков исчезновений секунд -
наносить на них ноту со звоном и пускать по ветрам,
Океан возьмёт.
И опустит ко дну глубоко-глубоко
по пяти линейкам от всех возможных ушей -
готово всё.
Там и пюпитры, и оркестр, и дирижер,
есть струнные рыбы, тарелки, виолончель,
отзвук и позывные, может быть - Луне,
м. б. луне, а м. б. и мне, -
Пузыри Земли.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не уходи, подожди, пережди уход
первозвучных гамм.



2

Под полуцельсным небом не живут снегири,
Наша Крепость на куриных ногах,
наши слоны стреножены и солому жуют рабы,
что же мы стережем, эти льды, этот съеденный муравьями каркас,
эти каски заржавленные, эту поллюцию в мордах и сапогах,
глинозём отравленный, где ни колоска,
это за них мы стояли насмерть и стою на смерть?
Отзвенели серебряных труб веера,
эти флейты закупоренные да диктофоны лжи,
что уж там тренькать, я вены испепелил,
грезилось всё ж об Анналах, вот и получай - онал...
В Токио высадились вороны с размахом крыл в 1 м.
Их 300 тыс!
Близятся Дафна дю Мюрье и Хичкок.



3

Ну-ну. Посмотри.
На блистающем небе горят янтари,
но не лейкоцит!
И ходи по ковру как эксгибиционист, -
нету мантий!
Ну на улицах пусть, а глянешь в глазок, -
нету голых!
Забинтованы в джинсы.
Я оторвался от жизни и пуговицей сижу плашмя.
Ты пришей.
Не швея.



4

Я был сапожок, калигула, бешеный щенок,
танковые дивизии ЭСЭС шли и шли,
к бою готовятся дети-убийцы и дрессированные псы,
нам дают по бутыли горючей смеси а псам повязывают восемь гранат,
а Армии Побед стоят и стоят.
И вот мы бежим под танки (дети и псы!),
угол стрельбы танковых пушек выше и нас не догнать пальбой,
нас сотни, и псы бросаются под гусеницы без ошибок, взрывы там и сям,
а дети встают во весь рост и бросают в танки бутыль 1 л. -
пылают! и, ослепленные, месят юные тельца
(мне было 8-9, а вообще-то пяти-тринадцати лет).
И вот раздаётся громокипящее «Ура» -
это под знаменами с оркестром наши героические полки,
рёвы орудий и звон «Катюш»!..
только вот танки-то взорваны, а останки ушли,
всем выдают медали «Славы» и привинчивают Красную Звезду,
офицерам и генералам - аксельбант,
а бешеным щенкам по полкотелка
пшенки, с морозцем. От 200-от к примеру нас остается 3.



5

Печали плеч и губ трегубость,
союз Луны и глаз и ягод - сад,
у карт ложатся на клеенку трефы,
Звезда как ваза доверху полна солдат.
Они в ногтях, полны мортир в карманах,
их каски циферблатные и гриб,
марш-марш бумажные в шелках кондоры,
их груди шоколадные гравюр!



6

И вот мне снится и снится одно и то ж.
Как бегут по смерзшемуся глинозему эн-эн тысяч детей,
русскихпольскихеврейскихцыганскихвенгерских и пр.
«освобожденных от фашизма стран»,
в шинелях не по росту снятых с убитых в трофейных башмаках
гигантских, те вылетают с ног, и бегут босиком,
шинели слетают и бегут в одних трусах,
вьются снега, ливни стоят столбом,
бьют пулеметы и мины а мы бежим и бежим,
безоружные, а следом топочут герои Побед.
Я просыпаюсь, снимаю мини-кошмар вином,
и вижу в полутьме расстрелы детей-убийц.
О дети, дети, дунайские волны и вальс в лесу прифронтовом!
Нас не было, мы - авторизованный перевод - из снов...



7

В этот светлый век я один жесток,
остальные сеют цветы румян,
им оставим сей маскарадный жест...
- Йо-хо-хо! -
и бутылка Рима!



8

Идём. Протяни мне руку за бедные образцы
ночи, оплаканной мириадами сов,
может быть, будет неожиданный вал
и астероид как медноскальный подплывет,
выйдем, и сядем на табуретки и улетим
и прицепив на крюк свой дом и сад и сарай.



9

Я ястребов глажу, и пылью покрыто перо,
нет, не Луна, а пробито их темя и кем?
я же сам ягодами кормил дроздов,
разве они поют необученные, их место - клетка, я их учил, и что ж?
ищущий Ядерный Гриб, Над мирный Зонт, - вот и нашел сморчков -
ищущий боя гений, темя пробито, слёг.
Утром возьмусь за лопату, им не дотянуть...



10

Разве ты объяснишь кеглям на двух башмаках
у Скорлупы Земли?
Их собьют, а они опять
встанут, покачиваясь как Ваньки-Встаньки бдить.



11

Поющий о смерти - заклинает жизнь,
ты еще пройдешь через сто сетей,
ты еще запоешь как буйвол недоенный, - о! да и пою
уж 50 - так,
уж 50 лет, уж скоро (е. б. ж.) - 65.
Эта песнь не о себе.
так поют камни, а птицы - не так,
раковины морей - так, а дельфины - не так,
Огненная Земля - не так, и Антарктида - так.
Суммируем: автор поёт как пообанный,
он - Антимир и мутак.
Не мозговито.



12

Я славлю тавто, а логию - нет.
Я пел Тому на зад 300 млн лет.
Я видел как бились боги и титаны - болт о болт,
и у них был слабый волосяной покров, как у людей.
Я видел как люди мутировали в обезьян,
от атомных взрывов и с жалобами бежали ко мне,
я рассудил, что мясная пища
и жарил их на гвозде,
всё поколенье обезьян-мутантов истребя.
Я сделал из грязи людей и опять вдохнул им в рот кислород:
прошло 10 млрд лет, и вот они опять мутируют в обезьян.
Смотрю на этот этап с любовью (себе на уме!),
идеализм конечно ж, но зато не конец, -
гвоздь мой цел в шкатулке а огня хоть отбавляй.



13

Прими же правду мироустроенного естества,
две пичужки, сидя на раме, открытой в сад,
и болтают, смеясь, и посматривают в меня - миг-миг!
а на поэтов смотрю как на помои, сливаемые изо рта в рот,
этот «лиризм» и «тепло» их - челюстная слюна - еще та!
или же нечто вроде лесбийства - сосанье грудей - у Нянь.
Ложась на ню, я надеваю бронежилет,
кончаю - и приставляю ей к виску и нажимаю курок,
что делать, денди, - это рок.
И мнится мне...
И мнится мне, музыколог пуль, - уж не будет турнирных войн,
всё растворится в бесчестье «точечных бомб»,
ни одна Армия в Мире не способна на клинч...
С неба ничего не падает, кроме льда.



14

Если встать на колени, молясь миражу,
позвонки костенеют, морозится мозг,
онемеют и чресла, т. д. и т. п.
На колени поставлен 2000 лет
тот, кто гордое носит «золотой миллиард»,
и согбенные спины оплавил им жир.
и уж кажется, не подняться с колен
никогда, никогда, никогда.



15

Никогда не говори: никогда, никогда, никогда.
Но всегда! Только третий петух запоёт, и встают
батальоны войны за алмазом алмаз
и идут как Духи по Шару, звеня головой,
и трубит Черный Зверь Гавриил,
полководец Трубы,
и число его звонко: 999, он - ЗВЕРЬ,
а число людомасс от Него:
999 - полнота,
Зеркало.
Перевертыш:
666.
Вот число людомасс: - 666; шестерня.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не называй. Сказанное громко отодвигает тебя в небытие...



16

Матка Надия, береги!
этот клён из живописи из зубцов,
пронизанный, алый, парашютист,
не разбей! эти ивы снежнозеленые, аквариум - над ним,
где чередуются шелк, кадмий и ультрамарин,
замерли листья, тонкообразны, цветя,
где их будут топотом бить...
Идут! и далекий Идол свистит им в рот,
стой, тот кто идёт!



17

Не упускай. Эту осень, еще зелены дожди,
этот сентябрь, он магичен и красочность впереди,
и в желтокрасных шелках будет небесный свод
и земной порошок.
И будет Небо - необъективно и вольет иглой тебе Новую Луну,
Новую Луну, Зюлейку-Сатану.
И ты будешь как прежде со своей седою головой,
и смотреть, запрокидываясь, блеск голубых Рыб,
с седою головой - звук горловой.
Горизонтальные птицы, ноги поджаты у них
как губы у женщин, и те и те улетают на Юг,
да наждачные пилы - когти точить,
да леденящий эпос генеалогических фраз.
Кого ты приманил, кого прилунил?



18

Затмение Луны (полноценной), и она оранжевая - рубин,
повсюду в садах жгут дым голубой, и я задыхаюсь от,
я неумен созерцать, а движенья сжигают яд,
но не успокаивают...
Сад полон:
от заменителей звеёд до оловянных яблок -
всё тут.
А я б променял эту плодность на бокалы вин на каждом суку,
чтоб звенели они мерцая как маятники и - всегда,
и я б ходил просыпаясь и пил допоздна то коньяк, то бенедиктин,
и было б мне лучше от этого чем от всего.
То ликер шерри-бренди то водку с перцовым стручком,
то чешский ром то британский джин то виски без льдин,
и было б мне лучше чем без всего.
Я б променял свою жизнь, полную т. ск. книг из соловьев и комет
на цистерну сивухи (картофельной!) 70°,
и пил бы из шланга (вот уж где дух, так Дух!),
и мне было б лучше и было б мне лучше - окостенеть.
Но сурово. Из щели Крыса высовывает Золотой Hoc, -
не пахну ль я бальзамом? -
о нет, о нет!



19

Не приманил, не прилунил,
нет октав.
Вялозеленые листья приспускают зонты,
призраки сеют капли, их семена.
Можно б раздвинуть тучи, как штору, но в ней нет дней,
а календарные дни как санитарные иглы идут шаг в шаг,
океаны мерзнут, их транзитный язык, -
не ахти. Эти этюды оставь...
Метутся листочки рук и ног.



20

Но есть иная жизнь, где нет Начал,
союз луны и глаз и вёсла сада,
где страсть новорождённая как ночь,
и с сигаретой дочери Содома.
Здесь я чужой среди домов и плит,
поставленных с окнами вертикально,
и не течет по морю черный плот,
и запах вин как золото литое.
И запах роз душицы и мелисс
как говорится в этом Доме Жизни,
где тени с лестниц ходят как моря,
и звуковые груди юных женщин.
О бедный бредный Мир из клаузул,
мне нужен чек на выходы с судьбою,
а я лечу как вынутый кинжал,
в давным-давно покончивший с собою.

Виктор Соснора
"999–666"
июнь 2000 – апрель 2001

Если, - то что будут делать тюльпаны,

лилии с молоточками, вишни и сливы,
стёкла в окна́х, глобусы ламп и треножник
с пчелами на меду, и бассейн, и жаровня?
я не смогу быть ни с кем ни в одной из комнат,
твой сад заморозит и ветры сломают,
камни у дома сперва разойдутся и рухнут,
псы одичают, и эту Луну не увижу, -
все, что любила ты, и то, что меня не любила.

Виктор Соснора (1936-2019)
1999

это не о тебе и не о тебе и не о тебе

кожа будто натертая огурцом
голос будто натертый воском
уверенность в себе отполированная до блеска

иногда мне хочется походить на тебя
молодость говорящая только о себе
видящая только себя обманывающая себя

дождь заканчивается кошки бегут в траве
бегут в траве
дети разные другие маленькие существа
их, говорят, нужно любить

их, говорят, видят во сне к несчастью

2

холодное лето – люблю повторять несколько раз подряд,
холодное лето холодное лето холодное лето

этим холодным летом мы читали стихи о насилии
покупали сыр помидоры пакетики с красным перцем
готовили ужины старались казаться нормальными
последнее как всегда почти получалось
если люди не подходили к нам слишком близко

это слишком холодное лето
чтобы что-то могло вырасти дать цветы плоды семена
стать запомнившимся

мама по телефону спрашивает
нужно ли мне насушить укропа на зиму
это холодное и сырое лето укроп растет хорошо
его будет много нельзя дать пропасть хотя бы ему убеждает

любовь растет три года потом высыхает остается
большим легким нелепым мешочком укропа
с того самого холодного лета

когда заранее знаешь:
в итоге все равно придется его взять
в итоге все равно придется его выбросить

3

хочу купить красное платье из контекстной рекламы
похожее на перевернутый воздушный шар вот это вот длинное
многообещающе-бесформенное с большими карманами
в них можно положить расческу и деньги
все время про них забывать потом находить опять забывать
потом постирать вместе с ними или успеть выложить перед стиркой
сфотографироваться в красном платье
на фоне чужого желтого велосипеда выложить в фейсбуке
быть на фотографии молодой и красивой
знать что тебе нужно для того
чтобы быть молодой и красивой:

красное платье желтый велосипед
шестнадцать раз сделанный один и тот же кадр

какое лето, пишут все, давно такого не было

из шестнадцати кадров я узнаю себя только на одном

Екатерина Симонова
"Холодное лето"
2019

Oh, can't anybody see -

We've got a war to fight,
We've never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong,
From this moment -
How can it feel this wrong?
Storm in the morning light
I feel.
No more can I say,
Frozen to myself.
I got nobody on my side,
And surely that ain't right,
And surely that ain't right.
Oh, can't anybody see -
We've got a war to fight,
We've never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong?
From this moment -
How can it feel this wrong?

"Roads" by
Beth Gibbons of
"Portishead"
1994

Над Ладогой пылала мгла,

и, следовательно — алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная — арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями).
И ворон,
воин-сарацин
чернел,
налево ковыляя.

И кроме — не было ворон.
С ним некому — соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

Виктор Соснора
"Начало ночи"
1963-64

He said I'm gonna buy this place and burn it down,

I'm gonna put it six feet underground.
He said I'm gonna buy this place and watch it fall,
Stand here beside me baby in the crumbling walls

Oh, I'm gonna buy this place and start a fire,
Stand here until I fill all your heart's desires,
Because I'm gonna buy this place and see it burn,
And do back the things it did to you in return.

You said, I'm gonna buy a gun and start a war,
If you can tell me something worth fighting for
Oh, and I'm gonna buy this place, that's what I said,
Blame it upon a rush of blood to the head.

Honey, all the movements you've started to make -
See me crumble and fall on my face,
And I know the mistakes that I've made -
See it all disappear without a trace.
And they call as they beckon you on,
They said, start as you mean to go on,
Start as you mean to go on.

He said I'm gonna buy this place and see it go
Stand here beside me baby, watch the orange glow
Some will laugh and some just sit and cry
But you just sit down there and you wonder why

So I'm gonna buy a gun and start a war,
If you can tell me something worth fighting for,
And I'm gonna buy this place, that's what I said,
Blame it upon a rush of blood to the head.

So meet me by the bridge
Oh, meet me by the lane
When am I going to see
That pretty face again

Meet me on the road
Meet me where I said
Blame it all upon
A rush of blood to the head

Chris Martin of
"Coldplay"
2002

мне нихуя не нравится что ты больна не мной

особенно когда я лежу с температурой обливаюсь потом становлюсь волной

и земной шар плывет у меня под ногами
а у тебя что плывет у тебя под кроссовками между позвонками

какие миры сгорают и рождаются в церковной тишине твоих легочных пазух
какие сигареты скручиваются в туманности слизистых перегородок и пауз

я отделил гулянье под луной
от быть-с-тобой

как доктор гильотен
непроизвольные воспоминания – от печенки мадлен

и да я дохуя как хочу играть словами
слегка соприкоснувшись

Александр Скидан
2019

Уходит звук моей любимой беды, вчера еще тайком

зрачком январским, ястребиным горевшей в небе городском,
уходит сбивчивое слово, оставив влажные следы,
и ангелы немолодого пространства, хлеба и воды
иными заняты делами, когда тщедушный лицедей
бросает матовое пламя в глаза притихших площадей.

Проспекты, линии, ступени, ледышка вместо леденца.
Не тяжелее детской тени, не дольше легкого конца –
а все приходится сначала внушать неведомо кому,
что лишь бы музыка звучала в морозном вытертом дыму,
что в крупноблочной и невзрачной странице, отдающей в жесть,
и даже в смерти неудачной любовь особенная есть.

А кто же мы? И что нам снится? Дороги зимние голы,
в полях заброшенной столицы зимуют мертвые щеглы.
Платок снимая треугольный, о чем ты думаешь, жена?
Изгибом страсти отглагольной ночная твердь окружена.
и губы тянутся к любому, кто распевает об одном,
к глубокому и голубому просвету в небе ледяном...

Бахыт Кенжеев
Посвящение Елене Игнатовой

В двух кварталах от прославленного собора

Здесь березы, что характерно, деталь декора,
А не часть какой-то рощи там, или бора,
Или саморастущей флоры подле забора.
В белых кадках, подсвеченные неоном,
Точно белые свечи, горящие в небе оном.
Вот идет человек, озирая пустынный город,
Мокрый ветер с Атлантики лезет ему за ворот.
Здесь река в часы прилива воняет гнилью,
Парапет присыпан дождем, а не снежной пылью,
Если кто-то возьмется тебе объяснить дорогу,
Скажет он — пройдите на запад еще немного,
А потом через два квартала свернете к югу —
Словно бы читаешь какую старую книгу...
Как бы вы ни рыскали в этом чужом болоте,
Ни Солянки и ни Полянки вы не найдете.
Бог берет человека за самое слабое место
И его переносит в какое-то новое место.
Вот идет человек, запахнувши плотней пиджак свой,
Мокрый ветер с Атлантики лезет ему под жабры.
Я отсюда, говорит человек, погляди, зараза,
Это мне дальний бакен сияет в четыре глаза,
Потому что языки в школе мы изучали,
Я почти понимаю надписи на причале.
Я осяду здесь, средь кирпичных портовых складов,
Мокрый ветер с Атлантики будет мне щеки гладить,
Здесь на черных волнах от бакена свет играет,
Сердце рвется в клочья и больше не умирает.
Я куплю котелок на голову, то есть шляпу,
Также зонтик, и больше не буду плакать.
Я отсюда, говорит человек, погляди, паскуда,
Ибо я ненавижу снег и взыскую чуда...
Ты, ваще, отвечает Город, собирай манатки,
У тебя сапоги в заплатках, а сердце в пятках,
Ишь чего возжаждал — вечные выходные,
English breakfast и кровавые отбивные,
У тебя гниль в жабрах, солитер в кишках, сыпь в горле,
Ты, ваще и не человек, а какой-то Горлум...
Так ползи во тьму с дурной своей парасолькой,
Там твоя Солянка крепко тебя посолит,
Там твоя Полянка сходит с тобой на пьянку,
Так ступай, о волынщик, играющий на тальянке!
Не забудь, говорит Город, теплей одеться,
Там уже метет так, что и не надейся...

Мария Галина
"Неземля"
ЛОНДОН ТЕМНОТЕ И ОГНЯХ
2019

Как, наверное, славно в этой гостинице,

и не нужно убирать за собой кровать.
Вчерашняя оторочка, снег на лиственнице,
выжрана дождём; снегу велено подождать.
В гостиницах самый дорогой сон-сон,
дороже и твоего пальто, и мечты.
Коридорный приходит с почтой и подносом,
и эта почта так кричит, так кричит.
У белки синеют глаза ореховые
в мгновение до прыжка.
Дети выводят снежную бабу у хайвея
из маленького снежка.

Дарья Баранова
aka Belka Brown
12.10.2012.

В муравейнике труд муравьиных семей.

Сон летает за эхом.
Кто? кукушка живет или сам соловей
в хитром храмике этом?

О каком композиторе-чудаке
плачет флейта-комарик?
"Мяу" кошки на чьем-то ничьем чердаке,
и не снятся кошмары.

Только с некоторых мне мерещатся пор
журавлиные гусли,
как хорош этот не человеческий хор
этих грешников грусти.

Наши быстрые буквицы - мир неживой:
сколько лавров и терний!
Ничего не осталось у нас, ничего -
и ни тем, и ни тени.

Наши буквицы - бой петушиных корон,
ни сомнений, ни солнца.
Лишь летучие мыши мигают крылом.
Да свинцовые совы.

Так случается: лопнул огромный орех -
лишь скорлупка-пустышка.
Кто-то в мае аукнул, а лишь в январе
кто-то отклик услышал.

В озерцах у озер камышинки-камыш.
И с гримасами мимов
смотрят рыбы... А ты, паучонок, кружишь
в нашем шарике мыльном.

Солнце село. И цвет у небес нефтяной.
Что бормочет береза?
Затаился. Не страшно тебе? Ничего,-
вот и сердце не бьется...

Виктор Соснора
"Вечер в лесу"
1972

Отключили горячую воду.

Третий день кипятим воду в большой кастрюле,
В которую я обычно складываю свежие беляши,
Возимся с тазиком, моемся в нелепых позах, стараемся
Не думать о том, как глупо выглядим со стороны,
Стукаемся больно локтем, коленом, плечом
О край остывающего тазика, холодной ванны.
Горячей воды всегда не хватает.
Совсем измучились, раздражаемся.
Сколько так еще будет – не знает никто.
Обещали включить в пятницу, но, сами знаете,
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Выливаешь в таз очередную кастрюлю,
Пробуешь рукой, морщишься,
Бормочешь под нос: любое домашнее бедствие, как любовь.
Так и она: то чересчур горячо, то слишком холодно,
Больно стукаешься локтем, плечом,
Сердцем, взглядом, но все равно продолжаешь
Опускать руки в воду, обжигаться,
Терпеть, замирать ненадолго, согреваясь,
Чувствовать безнадежно, как все остывает,
Знать, что, как всегда, любви не хватило, выходить замерзшим,
Вспоминать то, что никогда не хочется помнить -
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Екатерина Симонова
Олечке Торопчиной
2019

Дышу на стекло – за ним ледяные поля.

Поливаю сухую ветку – она зацветёт.
Стою в восходящем потоке. Он от тебя.
Вбиваю в стену стихи – они нас удержат.
Весь этот рок, весь этот Бог с его первой темой,
весь этот наш джем сейшн втроём,
отражение облака в море, йодистый ветер,
соло докембрийской соли – всё для тебя.
Когда вспорет небо труба и её удар
снесёт эту стену, мы взмоем с тобой, как пепел.
Руки поймав, наконец мы станцуем сальсу
босиком на огне.

Алексей Юдин
2019

Юзек просыпается среди ночи, хватает её за руку, тяжело дышит:

«Мне привиделось страшное, я так за тебя испугался…»
Магда спит, как младенец, улыбается во сне, не слышит.
Он целует её в плечо, идёт на кухню, щёлкает зажигалкой.

Потом возвращается, смотрит, а постель совершенно пустая,
— Что за чёрт? — думает Юзек. — Куда она могла деться?..
«Магда умерла, Магды давно уже нет», — вдруг вспоминает,
И так и стоит в дверях, поражённый, с бьющимся сердцем…

Магде жарко, и что-то давит на грудь, она садится в постели.
— Юзек, я открою окно, ладно? — шепчет ему на ушко,
Гладит по голове, касается пальцами нежно, еле-еле,
Идёт на кухню, пьёт воду, возвращается с кружкой.

— Хочешь пить? — а никого уже нет, никто уже не отвечает.
«Он же умер давно!» — Магда на пол садится и воет белугой.
Пятый год их оградки шиповник и плющ увивает.
А они до сих пор всё снятся и снятся друг другу.

Елена Касьян
2019

Ты думаешь, что можно привыкнуть

к этому вечно ускользающему силуэту,
к этому голосу (тихо, тише, ещё тише)…
Где-то на периферии сознания — светящаяся точка,
пульсирующая — это про меня.
Это я, но ты думаешь, что можно закрыть глаза,
отвлечься, не смотреть.
Скользнёшь взглядом — светится.
Протянешь руку — ничего.
Полое, газообразное,
бестелесное… я там, где рука проходит насквозь.
Ты думаешь, что там уже ничего, а это я.
Ты берёшь мяч и бросаешь туда.
Потом камень бросаешь. Потом гранату.
И не смотришь, ну как будто не смотришь.
А оно, сука, светится.
И ты ложишься ничком, накрываешь голову руками
и сразу полностью, целиком знаешь — конец.
Ничего, нормально.
За тобой почти сразу приходят,
жалеют, тетешкают, лялькают, ведут –
такие большие залы… объясняют преимущества,
прячут разметку, зажигают весь свет.
Красивый такой ад, приличный — не стыдно,
нормально.
И когда думаешь, что (не может быть)
уже не слышно, не видно ничего вот этого
невыносимо-светящегося, пульсирующего ничего…
сбоку откуда-то, из-под стола, из-за двери
вдруг выкатывается мяч.
И всё, и всё.

Елена Касьян
2019

Почить? Но так не делают с котом.

Что будет делать кот в пустой квартире?
Начнем со стен,
Протиснемся сквозь мебель.
Не изменилось вовсе ничего,
Но все же сталось.
Не сдвинулось,
А все же не на месте.
И вечерами лампа не горит
На лестнице шаги – но не такие,
Рука и рыба на тарелке снова,
Но видно, что совсем не та рука.
Все не тогда, когда привыкло быть
Все не как надо, все не по порядку
Тут кто-то был, а нынче вот, исчез
И не понять, куда девался он,
Зачем его не видно.
Искали по шкафам,
Проверили по полкам,
Но даже под диваном не нашли
И, вопреки строжайшему запрету,
В бумагах рылись – нет его и в них.
Что ж сделаешь?
Дремать, дремать и ждать.
Вот он вернется, мы его увидим,
Узнает – так не делают с котом!Поймет, как нас он не интересует,
Хотя к нему и двинемся немного
На злых дрожащих от обиды лапах.
Но в первый миг - ни песен, ни прыжков.

Вислава Шимборска
в переводе
Дмитрия Бутрина

Оригинал:
Umrzeć - tego się nie robi kotu.
Bo co ma począć kot
w pustym mieszkaniu.
Wdrapywać się na ściany.
Ocierać między meblami.
Nic niby tu nie zmienione,
a jednak pozamieniane.
Niby nie przesunięte,
a jednak porozsuwane.
I wieczorami lampa już nie świeci.

Słychać kroki na schodach,
ale to nie te.
Ręka, co kładzie rybę na talerzyk,
także nie ta, co kładła.

Coś sie tu nie zaczyna
w swojej zwykłej porze.
Coś się tu nie odbywa
jak powinno.
Ktoś tutaj był i był,
a potem nagle zniknął
i uporczywie go nie ma.

Do wszystkich szaf sie zajrzało.
Przez półki przebiegło.
Wcisnęło się pod dywan i sprawdziło.
Nawet złamało zakaz
i rozrzuciło papiery.
Co więcej jest do zrobienia.
Spać i czekać.

Niech no on tylko wróci,
niech no się pokaże.
Już on się dowie,
że tak z kotem nie można.
Będzie się szło w jego stronę
jakby się wcale nie chciało,
pomalutku,
na bardzo obrażonych łapach.
O żadnych skoków pisków na początek.

Wisława Szymborska

"От великих вещей остаются слова языка, свобода

в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также - тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
ничего, кроме ряби.

Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости', уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.

Восточный конец Империи погружается в ночь - по горло.
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
то есть слышит собственный голос. Это
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.

Духота. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
вверх - в направленьи исконно немых губерний.
Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене,
на манер колыбельной.

Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле - спи.
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
"Кто там?" - и никогда не верь
отвечающим, кто там."

Иосиф Бродский
из "Колыбельной трескового мыса"
1975