My heart aches, and a drowsy numbness pains

My sense, as though of hemlock I had drunk,
Or emptied some dull opiate to the drains
One minute past, and Lethe-wards had sunk:
'Tis not through envy of thy happy lot,
But being too happy in thine happiness,—
That thou, light-winged Dryad of the trees
In some melodious plot
Of beechen green, and shadows numberless,
Singest of summer in full-throated ease.

O, for a draught of vintage! that hath been
Cool'd a long age in the deep-delved earth,
Tasting of Flora and the country green,
Dance, and Provençal song, and sunburnt mirth!
O for a beaker full of the warm South,
Full of the true, the blushful Hippocrene,
With beaded bubbles winking at the brim,
And purple-stained mouth;
That I might drink, and leave the world unseen,
And with thee fade away into the forest dim:

Fade far away, dissolve, and quite forget
What thou among the leaves hast never known,
The weariness, the fever, and the fret
Here, where men sit and hear each other groan;
Where palsy shakes a few, sad, last gray hairs,
Where youth grows pale, and spectre-thin, and dies;
Where but to think is to be full of sorrow
And leaden-eyed despairs,
Where Beauty cannot keep her lustrous eyes,
Or new Love pine at them beyond to-morrow.

Away! away! for I will fly to thee,
Not charioted by Bacchus and his pards,
But on the viewless wings of Poesy,
Though the dull brain perplexes and retards:
Already with thee! tender is the night,
And haply the Queen-Moon is on her throne,
Cluster'd around by all her starry Fays;
But here there is no light,
Save what from heaven is with the breezes blown
Through verdurous glooms and winding mossy ways.

I cannot see what flowers are at my feet,
Nor what soft incense hangs upon the boughs,
But, in embalmed darkness, guess each sweet
Wherewith the seasonable month endows
The grass, the thicket, and the fruit-tree wild;
White hawthorn, and the pastoral eglantine;
Fast fading violets cover'd up in leaves;
And mid-May's eldest child,
The coming musk-rose, full of dewy wine,
The murmurous haunt of flies on summer eves.

Darkling I listen; and, for many a time
I have been half in love with easeful Death,
Call'd him soft names in many a mused rhyme,
To take into the air my quiet breath;
Now more than ever seems it rich to die,
To cease upon the midnight with no pain,
While thou art pouring forth thy soul abroad
In such an ecstasy!
Still wouldst thou sing, and I have ears in vain—
To thy high requiem become a sod.

Thou wast not born for death, immortal Bird!
No hungry generations tread thee down;
The voice I hear this passing night was heard
In ancient days by emperor and clown:
Perhaps the self-same song that found a path
Through the sad heart of Ruth, when, sick for home,
She stood in tears amid the alien corn;
The same that oft-times hath
Charm'd magic casements, opening on the foam
Of perilous seas, in faery lands forlorn.

Forlorn! the very word is like a bell
To toll me back from thee to my sole self!
Adieu! the fancy cannot cheat so well
As she is fam'd to do, deceiving elf.
Adieu! adieu! thy plaintive anthem fades
Past the near meadows, over the still stream,
Up the hill-side; and now 'tis buried deep
In the next valley-glades:
Was it a vision, or a waking dream?
Fled is that music:—Do I wake or sleep?

John Keats
"Ode to a Nightingale"
1819

Только не смерть, Зарема, только не врозь.

Мало ли что сторонник моральных норм
думает – нас не прокормит думами.

Солнце зароют на ночь – ан дышит утром,
а мы наберём с тобою грунта в рот,
в дрёму впадём такую – не растолкают.

Тронь меня ртом семижды семь раз,
сорочью сорок тронь, семерью семь.

Утром что с посторонних, что с наших глаз –
сорок долой и семью, тронь и меня:
сплыли – и не потеряем, не отберут.

Григорий Дашевский
2000

Люди и ангелы в обнимку катаются по сугробам.

В небе Звезда светит одна за всех.
В хлеву Мария склонилась над спящим Господним Словом.
Калитка в небо открыта - можно гулять без помех.

Можно вечно жить, то умирая, то воскресая,
надеясь на общего Бога и на русский "авось".
Седой головой качает пророк Исайя:
глядите, я напророчил - и все сбылось!

Я ничего не знал о яслях и о соломе,
о звездочетах с Востока, об осле и телке,
я ничего не сказал о том, что места не было в доме,
умолчал о старом Иосифе, сгорбившемся в уголке.

Я не пророчил о вьюге и о снеге глубоком,
о рождественской елке, о блеске ангельских крыл,
я не знал, что Слово было в начале с Богом,
и даже имя "Мария" мне Господь не открыл.

Не сказал ни о Божьей милости, ни о последнем гневе,
не назвал ни места, ни года, ни, тем более, дня,
я сказал только то, что Дева име во чреве,
и, как оказалось, этих слов довольно с меня.

Борис Херсонский
2013

ага

понимаю понимаю
кровь из жил выливаю из живота ерунду вынимаю и жду:
вывози мол кривая прямая умри на ходу
или наоборот кривая или прямая наоборот не пойму
что к чему ведет
не пойму

и невнятно всегда невнятно –

что же ты блядь никогда не умеешь внять
не линии и фигуры а точки и пятна всю ночь в одиночке
во тьмущей считая полушки в уме неимущий не потому
что мертвый а потому что стертый –
никакого трения
ничего не задерживается
медленно скользит по поверхности зрения
во внешнюю тьму

Михаил Гронас
2002

Близнецы, еще внутри у фрау,

БЛИЗНЕЦЫ
Н.


в темноте смеются и боятся:
"Мы уже не рыбка и не птичка,
времени немного. Что потом?
Вдруг Китай за стенками брюшины?
Вдруг мы девочки? А им нельзя в Китай".

Григорий Дашевский
2000

в Вифлеемском саду

собираются провокаторы
душа просит праздника и прощения
а получается
тракторы
и какое то чувство раскрепощения
как будто пришли на водопой
всей толпой
а вода пахнет кровью и паленой водкой
жуткой и сладкой
но нам не впервой
молитвы
свечи
и песнопение ангелов
в Вифлеемском саду жарко от костров
и бешеной новостной ленты
я выбираю любовь к покинутым и убиенным
независимо от цвета кожи и вероисповедания
каждый провокатор – апостол Петр в своем Риме
каждый святой Николай – провокатор в своем роде
родина моя там
где меня любят и бьют
словно маленького Иисуса бьет его нерадивая мать
жуть от одной мысли
что ты только часть борьбы
а не конечная цель всего миропорядка
и самый главный провокатор
говорит вам
«не судите да не судимы будете»
а еще много чего говорит
сладкого и теплого
а ведь мир уже начинает валиться
словно снег с небес
или валютные курсы
наш самолет вылетел с минимальным запасом горючего
и нас всех мучает вопрос
дотянем или нет до ближайшего аэродрома
в Вифлеемском саду зарождается новая ересь
и святые апостолы
уже точат ножи
жизнь течет по кресту
кровью новых разбойников
и тех
кто снимает с креста
провокатора по имени
Светлое Будущее

Максим Бородин
2013

they are the most best humans to ever get tossed

in the cauldron
the long ladle of the tall witch
stirring and stirring
scraping it off the bottom
a handful of magic here
a pinch of the miraculous here
in the concrete world of right angles
the humans of new york
dream and chase the dream
they are the carrot
and they are the stick
and they are spell bound for heights
they are here
because they have flavor
and they are being moved by magic no one sees
but every one knows
each and all of them
are a distinct flavor
in how beautiful it is to be
a star
in the human universe
of new york magic

Poem of a street ANONIMOUS poet
written on the streets of Ny for
Humans of New York

Про́клятый дар не небес, а не знаю кого,

головокруженье гончих по следу рифм,
этот алгоритм, это машинное существо
в логове голоса, не согревая, горит.

Гул этот, шум этот, звон ли в ушах, водопад, водосброс,
возле плотины вертя меня как колесо,
летнего ливня свинчатою плеткой сечет вперехлест
лопатки и лопасти, бревна и ребра... И всё же не всё -

всё же не всё уже в ритме гудящего жёрнова,
что-то живое клубится из горла сожженного,
где-то дорога пылится, и лестница в небе качается,
тонкая ниточка крови сочится и не кончается.

Наталья Горбаневская
1974

Синица, синичка, синиченька,

сияющий черновик,
но ни помарки, ни вычерка,
только звук, только всхлип, только вскрик,

только взвизги полозьев по наледи,
по намёрзшему лётному полю...
Понаехай, точнее — поналети
на заждавшуюся метрополию.

Наталья Горбаневская
2013

RIP. Наталья Евгеньевна Горбаневская, 25 мая 1936, Москва - 29 ноября 2013, Париж.

Очень хочется спать.

Над водой тёмно-красная дымка.
То ли кровь по реке,
То ли солнце зашло под волну.
Я хотел бы попасть
В глубину твоего фотоснимка
И пропасть вдалеке,
Там, где я наконец-то засну.
Всё темнее вода.
Что имеешь, любимый, оставь и
Подымайся на холм,
Огляди с высоты этот мир.
Позади череда
Чёрно-белых живых фотографий,
Впереди синий сон
В нежных лапах зелёной зимы.

Александр Дельфинов
2013

Что ты есть что ты есть где то

И кричишь по-английски зима зима
Что рука твоя горяча при этом
Твоя рука

А я холодный в стародавней куртке летяги
С обрубленным крестом хвостом
Как треска вонючая доходяги
Качаюсь на маятнике холостом

Хуй на все на это хуй на все на это
Кофе в пенсне на остановке в зрачке
И зима и ястребок где-то
И квяты на святом пиджачке

Виктор Iванiв
2013

ей было не за что держаться/ а только за свою судьбу

а эта самая судьба/ как деревянная доска
как северная лодка в море/ просоленная, лёгкая, белеет/ на волнах снежным завитком
Ей было не за что держаться/ а только за свою судьбу
вытягивать её как сеть/ и выгребать её веслом/ упругое, тугое море
А эта самая судьба/ вон в море, там у горизонта, где блещет солнце, разрезая/ пласты морские пополам:
темнеет полоса течений/ огромная морская яма/ и пляшет поплавком на солнце/ гнилая лёгкая доска
она белёсая от соли/ вокруг кипит огонь сырой/ и пляшет, ходит, ходит, пляшет,/ и камни моет, камни плавит/ судьба жестокая и песня
Держись за море, дура, эй!

Ксения Букша
2013

мандарины: дело пошло к зиме

то же самое о хурме

один пишем, а два в уме

ничего в тебе важного нет канат
умозрения грязно-бел
ты уютная комната, где сократ
оставаться не захотел

Лев Оборин
2012

Ни обмыть, ни обвыть. И в ужасе -

1.

навернувшаяся просохла.
- Это в Апшуциемсе... - охнуло
стародавнее эхо, вслушавшись
в Танькин вопль
за тысячи верст.
Это небо над Балтикой - дождалось.
Как в колодец без дна, утекает
не по капле, а вёдрами дождь
(то есть жизнь, то есть даждь).
- И что же, мой до смерти друг...
Провалившийся клавиш заглох,
вцепившись в колючую горсть.

2.

Не прямо, не косо, но слов,
под нищий сбежавшихся кров,
узнаёма листва.
Когда карман пуст,
обрываешь ближайший куст
(не для славы и торжества,
но чтобы махалом густым
разогнать оседающий дым)
и сеешь, что есть, на погост.

3.

Там, наверху, - торжественно и чудно,
а тут - сметать разбитую посуду.
- Недалеко до Швеции, но трудно
туда доплыть.
- А звезды те же всюду.

Песок - просох, луга - отзеленели,
и ни одна звезда не смотрит в фас.
- Куда ж нам плыть?
- На тризну милой тени.
В последний раз

мы перекликнемся:
- Есть музыка над нами!
- Но музыка от бездны не спасет...

Наталья Горбаневская
"ПЕРЕКЛИЧКА"

(На смерть Димы Борисова)
1997

Это я не спасла ни Варшаву тогда и ни Прагу потом,

это я, это я, и вине моей нет искупленья,
будет наглухо заперт и проклят да будет мой дом,
дом зла, дом греха, дом обмана и дом преступленья.

И, прикована вечной незримою цепью к нему,
я усладу найду и отраду найду в этом страшном дому,
в закопченном углу, где темно, и пьяно, и убого,
где живет мой народ без вины и без Господа Бога.

Наталья Горбаневская
1973

Похоже, исчерпан, исчёркан

кремнёвым ножом черновик,
каким-то запасливым чёртом
бронúрованный броневик.

Взъезжай же на русские горки,
сорвись под обрыв меловой,
чтоб выпорхнуть бабочкой горькой
из куколки броневой.

Наталья Горбаневская
2013

Воздух окрашен - слоями - под жемчуг и под орех.

потускнела дубовых крон прорезная жесть.
Наступает осень: плечи склоняются под сукно и мех,
лица запоминаются как есть,

руки задерживаются возле дверных скоб...

В полыни, струящейся, как дым,
лежит красное яблоко, и земля в ледниковый столб
промерзает под ним.

Словно в пестрое зеркало, в своё домашнее никогда -
ива глядится в опавшие листья, совсем пуста.

На краю поля стоит человек - как стоит вода
в желобке листа.

Евгения Изварина - Екатерине Симоновой
2013

Хороша плита, да только что на ней высечь?

Сколько ты скопил на сберкнижке тысяч?
Старыми или новыми? Регулярно ль платил партвзносы?
Впрочем, к чему задавать бессмысленные вопросы?

Бессмысленные, как жизнь в хрущевке бетонной,
а сказали, что чешский проект, с женою законной,
ворчливой, неряшливой, готовила плохо и редко,
с парой детей, по-своему ненавидящих предка.

Как ты их понимал! Ты сам себя ненавидел.
Пришел домой, не разулся и ног не вытер,
выслушал, что положено: обувь сними - место свято.
Бытие в кулачке у смерти ненужной бумажкой смято.


Борис Херсонский
2013

одиночество – это то, что нас утешает.

проходишь все комнаты, одну за другою:
так проходят года – неторопливо, беззлобно,
так на кухне мама посуду моет.

свет в коридоре включаешь и выключаешь снова:
становится холодней, одиночества - больше,
снег выпадает еще до Покрова.
снег выпадает, воздух становится тоньше.

и говорится то, что не говорится
в другие дни, греешь руки над батареей,
то, что прошло, то, что еще случится –
понимаешь, оно ничего не стоит,

вся эта пестрота, ситец, блошиный рынок,
то, что напишешь ты, что о тебе напишут.
ты открываешь форточку: в ней затылок
четверговой луны, уходящей на лыжах

туда, где проходишь все комнаты, одну за другою,
поправляешь скатерть, набираешь чайник,
кипятишь его, потом выключаешь,
наливаешь чай и уносишь с собою.

Екатерина Симонова
2013

Уходит звук моей любимой беды, вчера еще тайком

зрачком январским, ястребиным горевшей в небе городском,
уходит сбивчивое слово, оставив влажные следы,
и ангелы немолодого пространства, хлеба и воды
иными заняты делами, когда тщедушный лицедей
бросает матовое пламя в глаза притихших площадей.


Проспекты, линии, ступени, ледышка вместо леденца.
Не тяжелее детской тени, не дольше легкого конца -
а все приходится сначала внушать неведомо кому,
что лишь бы музыка звучала в морозном вытертом дыму,
что в крупноблочной и невзрачной странице, отдающей в жесть,
и даже в смерти неудачной любовь особенная есть.


А кто же мы? И что нам снится? Дороги зимние голы,
в полях заброшенной столицы зимуют мертвые щеглы.
Платок снимая треугольный, о чем ты думаешь, жена?
Изгибом страсти отглагольной ночная твердь окружена.
и губы тянутся к любому, кто распевает об одном,
к глубокому и голубому просвету в небе ледяном...

Бахыт Кенжеев
2013