В инстаграме Пушкина — зимняя дорога,

Маша-недотрога, синие глаза.
Лайкает Жуковский, пара-тройка ботов,
Бенкендорф не лайкает Пушкина, нельзя.

В инстаграме Пушкина дворики одесские,
дюжина шампанского, устрицы во льду,
пистолет на бархате, папильотки женские,
валенки извозчиков — обнови, найду.

Дальше — лет за сто листай — автор нас не радует:
мутное и зябкое, строки от руки,
воробьи и ангелы, облака и радуги,
и вопрос от Дельвига: «Пушкин, где стихи?»

Ната Сучкова
2019

жилищные вопросы переполняют сновидения

пять домов с земляными полами
в прекрасном и запоминающемся но полностью
непродажном состоянии

на дорогах у моря и
между
гор
и у самой воды
на заросших станциях

за дверями хруст орехов по полу где сердца и
оставленные фотографии
небольшие грызуны прекрасно высохшие
фруктовые корки
запахи следов поколений туземцев
наступавших босыми

в текущей ситуации не продаётся

в результате
оказываются бесполезны
космические корабли которые мы арендуем
или
волосы и голоса
которые мы любим

курсы валют красиво
обрушиваются и текут
поверх женщин с распущенными волосами
серебряных рыцарей с мечами
переливающимися

только
видимые и невидимые
предметы
во сне и утром
одинаковые

коты горячие
вытянутые из под одеяла
ноги настоящие

Федор Сваровский
2020

нас никто не купит даже со скидкой

хранить будут только люди из прошлого
пока у них есть истлевающая копия нас

варенье настолько невкусное что четыре открытые банки стоят уже месяц
чувство вины перед едой

только сны расстилаются некрасивой позёмистой степью
чувство потери самого дорогого
чувство невыключенного утюга
чувство собаки оставшейся на морозе
чувство проклятия нависшего над словами
чувство краденых вещей
чувство удаленных ошибочно файлов
содержавших самую важную информацию

забытое слово башлык

твоя худая шея

Дарья Баранова
2019

Скоро кончится век,

(Как короток век!)
Ты, наверное, ждёшь - или нет.
Но сегодня был снег,
и к тебе не пройдёшь,
не оставив следа,
а зачем
этот след?
Там сегодня приём,
там сегодня приют,
но едва ли нас ждут в тех гостях.
Вот кто-то прошёл,
а кто-то при нём,
но они есть они,
я есть я.
Но в этом мире
случайностей нет,
и не мне сожалеть
о судьбе:
Он играет им всем,
ты играешь ему,
ну а кто здесь сыграет тебе?
И я прошу об одном:
если в доме твоём
будет шелк, и парча,
и слоновая кость,
Чтоб тогда ты забыл
дом, в котором я жил -
ну какой из меня, к чёрту, гость?
Я напьюсь, как свинья,
я усну за столом:
в высшем обществе я нелюдим.
Я всегда не умел
быть первым из всех,
но я не терплю быть вторым.
В этом мире случайностей нет,
и не мне говорить о судьбе:
он играет им всем,
ты играешь ему,
ну а кто здесь сыграет тебе?
Он играет им всем,
ты играешь ему,
так позволь, я сыграю тебе.

Аквариум
1982

за пару недель до своей смерти мама призналась что когда она перестала вставать

она заметила что выделения на ежедневной прокладке странно пахнут

я спросила ее: на что похож этот запах?
и она ответила: этот запах похож на старый корабль который не спустили на воду
и тогда я пошутила что мама стала поэтом
и мама немного мне улыбнулась. мне кажется она не поняла, почему я назвала её поэтом ведь это так просто —
лодочка вагины истлела
так и не спустилась на воду и жизнь ее остановилась как будто жизни не было никогда
а всегда был воздух тяжелой немой беспомощности и боли
а ещё труд терпения
и теперь она лежит на диване как серый избитый остов
а жизни так и не случилось

мы спим валетом на одном двустворчатом хлипком диване и вместе ждём ее смерти
смотрим телесериалы про преступников и ментов
на маминых глазах ежедневно умирают десятки людей
и мне хочется верить что так она привыкает к мысли о собственной смерти
она видит застывшими глазами как менты спасают наш русский немыслимый мир
а я сижу на полу рядом с ней и тоже смотрю
и как будто в этом совместном бесконечном просмотре телесериалов
я ей признаюсь в своей дикой безответной любви
и она молча ее принимает

а весна напирает бежевым жестоким животом и вот вот реки и ерики набухнут от мутной талой воды
вот вот разразится зелень ослепительной наготой
а весна нажимает бежевым жестоким животом
и мать скомкавшись калачиком после укола
успокоившимся лицом смотрит на ветки режущие предвечернее южное небо
и в ней нет усталости только тихая невесомость дрожит

мы спим валетом на одном диване
я смотрю в ее коричневеющие яркие глаза на детской серой голове и ничего не говорю
просто смотрю как она в полудреме шевелит пальцами на ноге
слушаю как она попискивает во сне и говорит — нет нет не надо
и как блюет
старается очень тихо блевать чтобы меня не будить
и я ей подыгрываю делаю вид что сплю
чтобы своим вниманием ее не тревожить

я спросила ее откуда в ее голове взялась эта метафора запаха
но она не смогла мне ответить
мне хочется верить что весь страшный предсмертный мир
это мир образов и даже темные выделения кажутся чем-то что наполнено смыслом
как будто истертый диван песочного цвета это тихий разомкнутый берег
и плач телевизора это сложный ансамбль крика чаек воды и шелеста трав
и что ей не больно а просто
она — серая лодка
лежит и ждет исчезновенья
или даже не ждет
а просто лежит
и так она будет всегда

2.
ночь перед моими глазами превращается в дикий неистовый сад безобразный
*
я хотела ее для себя объяснить и перепридумать
*
и другим показать что в ночи нет страшных затей а только другой распознанный мир
состоящий из тысячи языков и конструкций
придуманных мертвыми тяжелыми злыми умами
но нет мертвецов они все
среди нас поселились
и приобрели наши черты и желанья они стали нами
вернулись как наши люди
и больше чем нами они нашим миром стали

мать умирала медленно и молчаливо
долго дышала на своем маленьком твердом диване
перед уходом моим она поднялась и присела
только сказав – может быть ты на прощанье меня поцелуй
и я подошла и поцеловала
как будто бы эта ласка была не прощаньем
а бесконечная мягкая ласка с животным оттенком безвременья
поцеловала ее в серое тонкое ухо
и положила руку на голову со спутанными волосами
она была мягкой вся как будто из шерсти
как будто бы в тело ее на мгновенье вернулось тепло
и жизнь вернулась
и последнее прикосновенье
в ней отдалось животным ласковым кратким толчком
живой несвершившейся жизни

она умирала
как умирают деревья
или большие тяжелые организмы
молча но так
что пространство вокруг рябилось
от каждого материного выдоха
молча но так
что каждая капелька жизни которую она отдавала миру живых
освещала пространство
ярким сгустившимся светом как в августовском предвечерье
и медленно мать умирала

я вижу смерть а остального не вижу
ею прошит словно светом наш неистовый мир
мир безупречный как светлый сияющий хаос

мир безупречен как если бы он голова
безобразного желтого монстра как чудище он безупречен
как голова теперь навсегда мертвой матери мертвой
или ее вздернутый желтенький нос

мир безупречен
как мертвая мать что лежит
в красивом гробу обитом небрежно рабочими ласковым шелком прозрачного цвета песка

он безупречен как мертвое материно тело
он свершившийся и безупречный
как горсточка винограда
светящая сквозь хрупкий на солнце остекленевший пакет

и мать безупречно свершенная
в черной косынке лежала
как будто бы все что я выбрала для нее напоследок –
покрывало из белоснежно-жемчужного атласа
и нежные с оторочкой тапочки
все что ее окаймляло
было грамматикой света
и свет и ее рыхловатая кожа словно коры лишенное взрослое дерево
были честнее и краше

ночь наступает но день страшнее и краше
в сумерках дня все облака проступают над крышами как воспоминанья
как страшная боль и угроза
как белое тело тревоги и раздетое тело угрозы
ночь наступает как сложное освобожденье лица и органов духа
ночь наступает и в ней я распознаю ничего
кроме черной стены безопасности небытия

мать умерла на казенной жестокой постели
без музыки голоса и прикосновенья тепла
глаза ее были открыты как будто
невидящие они прорезали пространство
и смотрели туда где маршрут свой протачивала приближаясь тонкая смерть
глаза ее были открыты
и одногрудая грудь распахнута воздуху
словно она уже невесомо как корабль плыла
а за ней шлейфом тянулись голубые желтые розоватые простыни
простиранные до одуревшего света
уложенные чужими казенными руками медицинских работников
она глаз не закрывала
как будто в движении к смерти
она набирала в себя пространство как парус
как тонкий избитый тяжелым трудом худой неистовый парус
прошитый через все свое поперечье

мать умерла и страшный мир остановился
он стал целым как будто он есть строгая безупречная капля
сияющая бесконечно
и режущая сознание
неистовой четкостью

3.
Что-то неясное бьется над бешеной степью
С ночью душнее дышать
И кашель разбивает пространство как камень

И я ничего не вижу кроме разбитой угрюмой жизни Андрея
Который немыми глазами просил оставить материно тело на этой земле
Но я ее увезла в гладком хромированном сосуде в нашу сибирь
Он спит на полу в крохотной кухне
Между стиральной машиной которую мать сюда привезла из сибири и подоконником
Он кричит во сне он завывает как тяжелый израненный вепрь
Как бог одноглазый
Как подземелье земли
Он завывает в льющемся свете
Телеканала Россия 24
И голоса телевизора кричат вырыгивают волшебный истасканный фанатичный русский исхоженный мир
Он то говорит то замолкает
То рычит как лезвие грубой пилы застрявшей во влажном тугом теле коричневой древесины
И он обращается к матери
Как он к ней обращался всегда пока она оставалась живою и даже после
Он в рыке своем поет: Доча! Доча! Не уходи!

Так странно было всегда
Он дочерью ее называл свою тяжелую жестокую женщину с деревянным лицом
И когда она была одногрудой
Он с жалостью ее любил
Как будто она и правда была его дочь
Слабая дочь с пугающими волосами

Когда она уже не жила
А плыла на простыне
Как скомканное привидение

И вся ее женская скованность от потерянной груди осыпалась оставив здесь только
желтоватое тело
Он видел ее в расстегнутой распашонке
И она в предсмертном парении уже не видела что на люди выставлена ее безгрудая грудь
и дикая жалкая старость
Он старался прикрыть женское ее безобразье
И плакал вот так как плачут молчаливые звери
И кровь с ее губ вытирал
И с ложечки старался вливать ее последнюю жухлую воду

Что-то неясное вьется над бешеной степью
Степь прозревает тебя
Рассматривает тебя тело твое и лицо
И беснуется беснуется на ветру
Ночь в степи безупречна
Страшная как желудок больной увечной коровы
Дикая как снегирь мертвый на сером сугробе

Что-то неясное мечется над разнузданной степью
Это и есть она голая степь
Она бьется в тебя
И ты ей не станешь преградой
Она на тебя глядит так как если ее совершенно не существует

Степь поет
Красивым жестоким полотном
Бьется бьется без устали в окна машины

Вот она смотрит в тебя как сиплая нищая дочь
Вот она засмотрелась в тебя и это чувство тебя убеждает рухнуть в безболье
Что-то неясное мнется над безудержной степью
Вот он встает в пять утра и тихо моет посуду
Вот он идет на работу в ветре степном и ветра не видит
Вот открывает книгу скупую войны и смерти
Вот коллектив собирает нищее свое подаянье
Измятые полтинники и пятисотки
Нежное краткое подаянье
На похороны
На поминки
На жизнь после жизни

Вот он идет
Вот он спит
Вот он изнемогает

Великолепный огромный как неистовый зверь крепкий мужчина
С щенячьими мокренькими глазами
Вот он идет
Вот он идет
Вот сердце его погибает
Что-то неясное мнется над траурной степью
Вот он глаза закрывает
На маленьком твердом диване
На котором моя мать умирала
Тяжелый осиротевший мужчина
Вот он спит вот он спит
Вот он спит и рычит во сне
Вот он спит
Это Андрей
Вот Андрей

4.
Смерть поджимает и время короткое бьется как тряпка как полотнишко
Мать в черном пакете
Как если бы мы — это просто в дурацком кино
Про криминальные будни озябших бессмертных ментов

И пакет раскрывают с сухим надломленным хрустом
И в нем мать лежит
На поддоне железном как тело
Как телесная груда
И в руках санитара ее голова я замечаю
Очень тяжелая как назревший арбуз
Он в руках ее приподнимает и ко мне обращает на опознанье
Как будто в мертвом ее отвернутом от меня силуэте
Я б ее распознать не могла
А теперь я точно скажу: да это мама
Как будто с захлестом на грудь
Ее удлиненное предплечье худое
Лимонного цвета я узнать не могла
И затылка со спутанными сероватыми волосами

Так
работает процедура

Время как ветошь время распиленный мякиш
Мокрое и прохладой тебя обдает
Напоминает о теле
Мир тебя не удержит
Мир очень слабое место чтобы твой взгляд удержать
И оставить рядом с собою в себе перламутровом мягком
Мир раскаленный и в нем такие странные дупла
Дупла пусты в них заглянуть очень страшно
Как если они это тихие скромные ямы могил
Распотрошенных сожженных созданий

Оксана Васякина
"Ода смерти"
февраль — июль, 2019

Когда от него остается одна рубашка,

Подмышки, табачные крошки на дне кармашка,
Она идет в ателье,
Говорит швее:

А можно ли сшить следочки для зимних птичек?
А можно ли сделать кисет, например, для спичек?
А можно рубаху еще как-нибудь раскроить?
Выудить длинную нить?
Скатёртку какую, двойную прихватку, закладку,
Воздушному шару заплатку?
А можно ли перекроить в фонарную шаль?

Нельзя, как жаль.
Рубашка не пахнет,
И след твой простыл, дружочек.
Стишочек, стежочек,
Снежочек идет в височек.

Швея говорит, подожди,
достает коньячок:
Хуйня это все, бывает такой мужичок.
Дверь там закрой на крючок.

Михаил Левантовский

2020

Моя первая любовь вышла на пенсию.

Она рассказывает об этом с блестящими глазами:
удалось выскочить на свободу
до того, как повысили пенсионный возраст,
вот она наконец-то живет своей жизнью.
Молодая пенсионерка.

Мы сидим в кафе. Торт почти съеден.
One more cup of coffee for the road…

Помнишь документальный фильм:
старик Генри Миллер приходит
на улицу, где он жил в юности, в Нью-Йорке.
Кирпичные дома, безлюдно, он шагает,
будто марсианин по завоеванной земле,
куда-то в проем неба на сером горизонте,
и бросает, вдруг, свой плащ на мостовую -
как тело.

Александр Бараш
2020

точней и недоверчивей чем ты

я постигал беды скупые свойства
конструкцию преступной простоты
сквозящую в пазах мироустройства

в стране где одиночество лютей
но иночества подвиги похожи
я постепенно так простил людей
что стал бы с ними говорить без дрожи
там вызубрив законы волшебства
проверил я сложив слова и числа
как возникает ум из вещества
и мог бы тоже но не видел смысла
мир оставался пуст лишь ты одна
в кривой решетке света из окна
существовала на садовом стуле
навстречу ночи и впотьмах потом
листала книжку патнэма о том
что я не человек а мозг в кастрюле

там на заре взамен тебя верна
неназванная плакала вина
ничья из нас она жила снаружи
я заклинал всех чисел имена
чтоб лучше спать но бодрствовал все хуже
откроешь кровь и топором в кровать
не жизнь из жил а жиденькая порча
из первых рук и нечего кивать
на патнэма или алонзо черча
я воскресал и подходил к окну
где в лунном облачении стояла
и отраженьем падала ко дну
ты у пруда и вся твоя собака
туда текла сознанья полоса
ветвясь на утренние голоса
то в иве иволга то вслед синица
ты в темный ил ступала на носок
и время в пруд бросала как песок
топя совместно прожитый кусок
я понимал что время тоже снится

теперь пришло в расколотой стране
твое письмо в котором ты писала
что яблоко лежало на столе
которое ты принесла из сада
кругом тесней древесная гурьба
не поразит и судная труба
стекла где с той поры луна повисла
сиять на поле моего труда
на бережные чертежи и числа

Алексей Цветков
"фауст"
[старое]

O quick quick quick, quick hear the song-sparrow,

Swamp-sparrow, fox-sparrow, vesper-sparrow
At dawn and dusk. Follow the dance
Of the goldfinch at noon. Leave to chance
The Blackburnian warbler, the shy one. Hail
With shrill whistle the note of the quail, the bob-white
Dodging by bay-bush. Follow the feet
Of the walker, the water-thrush. Follow the flight
Of the dancing arrow, the purple martin. Greet
In silence the bullbat. All are delectable. Sweet sweet sweet
But resign this land at the end, resign it
To its true owner, the tough one, the sea-gull.
The palaver is finished.

V. Cape Ann
T.S.Eliot

Ты думаешь, я пришел наконец - а это

всего лишь первая волна зимнего дождя.

Ты думаешь, вот новая печаль - а это
всего лишь белая стена - как всегда.

Это извивы искушения - думаешь ты,
а это лишь бумажный змей.

Ты думаешь - одиночный выстрел,
а это сквозняк хлопнул дверью.

Ты думаешь - это я,
а это только я.

Дан Пагис
"Ошибки"
1980s

Перевод, Александр Бараш
2019

Stars, they come and go,

They come fast, they come slow,
They go like the last light of the sun,
all in a blaze.
And all you see is glory
But it gets lonely there
when there's no one here to share.
We can shake it away, if you'll hear a story.

People lust for fame,
like athletes in a game.
We break their collarbones
and come up swinging.

Some of them are crowned,
some of them are downed,
some are lost and never found,
But most have seen it all.

They live their lives
in sad cafes and music halls,
and they always have a story.

Some make it when they're young,
before the world has done its dirty job,
and later on someone will say
"You've had your day, now you must make way".
Don't they always?

But they'll never know the pain
of using a name you never owned
the years forgetting what you know too well
That you who gave the crown have been let down
You try to make amends
without defending
Perhaps pretending
you never saw the eyes of young men of twenty-five
who followed as you walked and asked for autographs
Or kissed you on the cheek and you never could believe they really loved you
Never
Some make it when they're old
(Perhaps they have a soul
they're not afraid to bare
or perhaps there's nothing there)


Stars, they come and go,
they come fast, they come slow
They go like the last light of the sun, all in a blaze
And all you see is glory
But most have seen it all,
they live their lives in sad cafes and music halls,
They always have a story

Some women have a body men will want to see
and so they put it on display
Some people play a fine guitar,
I could listen to them play all day
But anyway
I'm trying to tell my story.

Some ladies really move across the stage and gee,
they sure can dance
I guess I could learn how,
if I gave it half a chance
But I always feel so funny
when my body tries to soar
And I seem to always worry
about missing the next chord
I guess there isn't anything to put up on display
Except the tunes, and whatever else I say
But anyway, that isn't really what I meant to say

I meant to tell a story
I live from day to day

Stars, they come and go,
they're coming fast they come slow
They go like the last light of the sun, all in a blaze
And all you see is glory
But most have seen it all,
who live their lives in sad cafes and music halls
And we always have a story
So if you don't lose patience with my fumbling around
I'll come up singing for you,
even when I'm down.

Janis Ian
and
contributed by Nina Simone
"Stars"
1974

Всё тут пропитано неудачей старостью и тоской

Всё тут пропитано неудачей слабостью и стыдом
Я недолюбливаю поселки я не совсем городской
В северном сером посёлке мой первый дом

Лодка казанка под окнами кверху дюралевым дном
Розовый с рыже-серым гривастый ячмень
Улица Черского, тощая колли, серо-коричневый дом
Дом почти параллельный реке Колыме

Я ненавижу посёлки (знаю за что) (не скажу)
Тянется через сны оттуда в меня толстенная нить
Серая с рыжим собачья пряжа прямо в живот я лежу
Сил набираюсь распутать её,
перегрызть, устранить

Владимир Навроцкий
2019

Украинский щеголь, дипишник Гніздовський Жак.

Аматор Сухой Иглы, Аматор Сухой Травы.
Мастер брюквы, редьки.

Надевал дрожащий пиджак
Ходить на окраину города
Смотреть как предзимний жук
Преодолевает расщелины впадины рвы.

По-вдоль Бронксу разбросаны бессмысленные бесстрашные огородики.

Наблюдай жука! велел себе Яков-Жак
Как мерцает панциря лак
Как грозно выточен рог
Как он в на/падении жуток, жалок.

Смотри последние оставшиеся на земле одушевленные,
Еще зимой не измененные вещи:
Фарфоровые листы капусты,
В сизых каплях (Пота? Дыханья? Рыданья?) тяжелые кочаны,
Распахнутые на мертвой гряде:
Смотри, чем они выгравированы (в) тебе,
Чему обречены:

Тесноте, пустоте, мерзлоте,
Работе мощного графика:
Все выест зимушка-кислота.
Подавит самое страх прекращения, страх тьмы.
Останется лишь пустое место,
Иглою траченная красота
Терпения.

Останется страх отсутствия страха.
Страх – мы.

Полина Барскова
"Экслибрис
Для О.К."
2019

На мосту Мирабо мы не читали Целана,

мы даже не открыли вино, припасенное по этому случаю, –
мы почувствовали себя Unheimlich,
точно под прицелом,
и спустились на набережную, «в укрытие»,
где можно сидеть,
опустив лицо в лопасть течения,
растолочь его в пясти донных глазниц.
Там,
под мостом,
где битое стекло и цевье любви,
именем каменных страниц декларации
прав гражданина и санкюлота,
именем его колотых ран,
мы открыли горло вину,
но вода – вода его
не приняла.

Александр Скидан
2019

Никогда не привыкну: к перистым раскачивающимся казуаринам,

к утреннему тихому свету — наискосок древками в сочной траве,
к урчащим поймам океана, к белоснежным флажкам шаланд,
к руну прибоя, мечущего в берег брызгами бисер, никогда —
к инею альбатроса и грации чайки, нет, не привыкну, —
поскольку в определенном возрасте внимать им —
единственная забота внимающего — исчезающего, как свет —
сочась в пластинках сланца, как слово дар сквозь тело
этой страницы — венами строк. Душа твоя, улиткой проследив
до середины горизонт — спустя бесконечность, встречая ее же —
познала лишь ремесло слеженья. И это все, что хотелось, но —
что о смерти? Лишь то, что пришлось прочесть:
что смерть — она будто пламя чахнущей лампадки,
будто пасмурная ночь, без ожерелий звезд, или медальонов планет,
обширная гавань, или: кровожадное забвение. Никогда
не привыкну: к сахарной голове луны на бархате ночи,
взволнованной всплесками цикад; к углю рассвета в сердце
льва — такова форма полуострова, прильнувшего к водопою.
И только чтоб не привыкнуть, — когда приходишь к концу,
благословляя перистое раскачиванье казуаринов,
свое собственное нисходящее благодарение — дыханье,
вечерний свет наискосок древками в стеблях трав,
теряющиеся в сумерках флажки шаланд,
яхты, изучающие свои отраженья в черном.

Дерек Уолкотт. Сокровище I. (The New Yorker, 1995)
Перевод Александр Иличевский,
2019

пухом земля но земля не перина

в черную рамку портрет обрамить
на гвозде в Елабуге висит Марина.
стихам на полке вечная память.
тогда изустно и в распечатках
теперь свободно но кто откроет
мне снится она в кружевных перчатках
псателям-сукам посуду моет
мне снятся мерзавцы в парадном зале
палачу аплодируют стоя
посудомойкой ее не взяли
она была иного покроя
и в ком порождала грешную похоть
и кого она в объятьях сжиимала
Мандельштам ее загорелый локоть
целовал и все ему было мало
и всех великих грешные лики
в венцах терновых сияют ныне
и вкус кладбищенской земляники
вечной памятью о Марине.

Борис Херсонский
2019

эй успокой свою смерть привяжи свою свору

выключи огни на фабрике грёз
если спуститься к реке и лечь в её воду
к ночи она принесёт тебя в евросоюз
может в польшу к карпенко лекух белову
может и дальше никто тебе не указ
если и это не блюз скажи мне мама
что тогда блюз?

четыре четверти нету их ненаглядней
нет и отвратней и не было никогда
пой прямо в воду побулькай еще прохладней
так говорят мадди уотерс и пел с водой
и от её густоты от запаха цвета
смазывались дороги и города
мама скажи мне если не блюз и это
что тогда да?

эта брусчатка оружие пролетариата
праздник земли оправдание конских жил
это тёмная музыка вшистка клята
музыка та которую заслужил
встань из реки и выйди к людям без мата
бомж или беженец где ты ещё не жил
если и это не блюз зачерпни мне мама
гальку и ил

[Если спуститься к реке и лечь в воду, к ночи она принесёт тебя в Евросоюз.
(Роман Ромов)]

Геннадий Каневский
2019

Теперь мы опять отдыхаем на бревнах.

Золотыми обрезами лучатся их спилы.
Щагреневые жуки вползают им на поверхность.
Коленчатыми ногами пробуют они воздух.
Намагниченными усами познают протяженность.
Само бытие дрожит у них в брюшковине,
И солнечный рассол впитывают их крылья.

Мы сидим тихо, словно нас нету.
Махорочный дым наш покачивает два стебля,
Чтоб доказать птицам, что мы существуем.
Бумажные облака протекают над нами,
И мы пытаемся проследить их полет, не мигнувши.
Потом я говорю медленно, как засыпая:
— Вы очень любите вашу мать, Herr Генрих?
— Ja, — отвечает он, — Ja, ich liebe Mutter.
Meine Mutter arbeitet «Астория».
— Но вы слишком любите растения, Генрих,
И мы теперь самые худшие из коллектива,
Мы роем рвы, чтобы ходить ниже поверхности.

Оцепененье жуков кажется бесконечным.
Зной потрескивает в травяных сухожильях.
Огнистые горицветы обугливаются от солнца,
Их смолистые стебли тают как восковые.
— Не есть, — возражает мне Генрих, — nein, Genosse.
И он показывает на свои ноги для оправданья.

Сапоги его скрючены, как два прокаженных,
Это не сапоги, это «Я» и не «я» Авенариуса.
— О, — говорю я, — зачем вы бежали в Россию?
Вы — садовник, а у нас .мало времени для украшений,
Вы можете возвратиться на родину за сапогами...

— Родина, — произносит он и поднимает лопату.
Солнечные занозы перемешаются в бревнах.
Жуки переползают с места на место,
Их коленчатые лапы вывернуты наизнанку.
— Die Heimat, — повторяет он, поднимаясь.

Леонид Лавров
Из «Записок о невозможном»
1933

Вот белоснежная вершина.

На ней стиральная машина.
В ней очищает русский стих,
чью глубину я не постиг,
очаровательный мужчина -
с восточной мудростью в глазах.
Ликуйте, музы! Се - казах.
А у разбитого корыта
сидят соперники Бахыта -
и юноши, и старики,
а в том корыте - ни строки,
ни образа - лишь зависть злая
порочит сына Шкурулая.

2.

Все так. Без зависти и страха
семит не смотрит на казаха.
Сиди, еврей, деньгу считай.
Казах восходит на Синай.
Он - сын небес, мы - дети праха.
Он радостен, мы - дети плача.
И я, обрез в кармане пряча,
иду, печальный, на базар,
одесский бледен мой загар.
С казахом рядом полукровки
ползут, как божии коровки.
В стихах их ужас и распад,
унылый лад, кромешный ад,
а рифмы - грубы и неловки.

3.

И я, бандеровец прилежный,
был бледный пленник страсти нежной,
и где ты, память юных дней,
когда отрадою моей
была прекрасная казашка.
В руке моей цвела ромашка -
не любит, любит... Лепестки
летели прочь с моей руки.
Так, Джамиля! Иная ныне
у нас судьба. И как в пустыне
пророк библейский, так Бахыт
одним лишь русским словом сыт,
вновь привлекает наши взоры,
как злостных альпинистов - горы.

4.

Печальна участь графомана.
Блуждает он среди тумана.
Ему не в радость летний зной.
О Муза! Посиди со мной -
взывает громко он - но муза,
страшится этого союза,
но сладок ей союз иной.
Нет! Не советский, но высокий!
С казахом ветреным вдвоем
ты коротаешь день за днем,
он сын Востока хитроокий,
ему мы славу воспоем.
Он - словно парус одинокий
в тумане моря голубом.
И я пишу ему в альбом
сии возвышенные строки.

Борис Херсонский.
"Ода высокоторжественная в честь дня рождения Бахыта Кенжеева (Bakhyt Kenjeev)"
2019

на берегу никому не известного моря жил седовласый старец.

каждый вечер он выходил ловить рыбу,
резвую, как сталь, и опасную, как кинжал.

так и в этот вечер он вышел навстречу сверкающим волнам —
и пучина всмотрелась в него. но злобе было не место в его сердце.
старца звали кимвал.

солнце садилось так низко, что было больно смотреть,
а рыба плескалась по-прежнему:
химеры, гекаты иного неба, иных знаков, спускались им на головы.

«да, иных знаков», — повторял старец.
«иных, иных», — вторили рыбы.

что если мы никогда сюда не вернёмся?
что если мы никуда и не уходили с этого берега, из этой злобной пучины?

сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода. сочилась вода.

«да, вода сочилась, но что было после?» — спрашивал старец.
«единственное, чем мы обладаем по праву, это МЫ ВСЕ ЗАБЫЛИ», — вторили вторили рыбы.

так старец очутился посреди никому не известного моря —
где-то на границе присутствия и забвения.
он побрел по воде. странно, дна и ног не видать,
но путь расстилается как память о пути.

мрак протягивал ему свои щупальца.

Мария Клинова
2019