insomnia се предава по полов път

скорпионите сънуват сами
хамелеоните пеят без глас
скорпионите танцуват безсъние в париж
безсънието се предава по полов път
мъжът облича официален костюм
стяга вратовръзка
слага воал на главата си
хваща малко котенце
връзва му лигавче
очите му са подпухнали
гледа мрачно
прави си снимка
качва я във фейсбук
да направи щастливи
ордите
умиляващи се
от сватби
сладки бебенца и котенца
всички харесаха това
освен които не го
слагат лигавчета
да попият стичащото се щастие
хамелеоните гледат на всички страни
въздъхват
излизат от фейсбук
стават невидими

стават невидими

Светла Енчева

2012

Сестро, коли ти плачеш, я стираю із тебе плями,

і цю передчасну осінь з її недозрілими журавлями
хвилини тугого проходження в янгольську хвіртку,
хвилини, коли починаєш палити з фільтра,
а жити – з фіналу, і ліва тремтить, як убивця,
коли вже не можна – назад, а вбивати – стомився.
Сестро, візьми ці ліси, ці хатини і скриню з ляльками,
і жито над прірвою – те, куди ми тікали,
потріскане фото – сепія – без рамки, печаль дитинства,
що у затишній кишені могло вміститись.
Убий мене на світанку, а я повернуся під вечір,
довести великі надії, маленькі втечі…
Сестро, де наші плетені гетри, навушники і палатки?
Ти влипла в таку чистоту, що не видно, куди стріляти…
Сестро, не плач, наші феньки вже пахнуть чужими руками,
земля не пригріє – вона кам'яніє, вона уже – камінь,
і близько суддя, той, кому ти не кинеш на лапу,
ми носимо GUCCI, CAVALLI, ми жлуктимо граппу,
і нищимо все, що не підійшло нам.
У нас на руках підростають гаванські бішони.
Сестро, коли ти плачеш, я знаю, що ми знайшлися
у цьому тумані, де потягів свист – гострішим
здається, ніж будь-коли, де початки
нашої спільності б’ють висоту, як чайки,
де страх перебільшує тінь, як дитина – почерк,
де схований ніж кровоточить, а час пісочить…
Знайшлися, і ось - ця спонтанна твоя присутність
за спиною, в тінях, колюча й дзвінка, як суфікс,
мене дістає і тримає, штовхає і ловить
на тому, що я вже не знаю, з якого слова
почати солодку напругу, щоб знову - поряд
відчути тебе, як голодна гвинтівка – порох.

Сестро, візьми цю війну, достріляй, догуляй, а мені би
спокійно ростити нулі, як арабські німби,
крізь них пропускаючи наші поразки, прибутки.
Плач, я так хочу з тобою бути…

Анна Малігон "Плачеш"
2012

брёл домой

коленкой пинал портфель
тра-та-там
речь
не нужна
не слышна
пел над тобой
гудел над тобой апрель
круглое небо
лёгкая вышина
после
позже
сделается тоской
шум неизъясняемый городской
а пока немота чиста
а пока не умеешь бояться листа —
число
классная работа
тра-та-та-та

Екатерина Ракитина
2012

город не очень понимает что делать

он зажмуривает глаза
он трогает себя за плечи требует ущипнуть
ему требуются тучи а лучше даже гроза
ему требуются жители
я не могу уснуть

пальцы ломая пробуя жизнь на зуб
я прохожу никитский ах боже мой
вот и случилась гроза
в уголках губ
тасс улыбается
где ж мне пойти домой

как я домой если тут тверской
если в студенчестве именно здесь портвейн
именно эти скамейки становятся мне доской
к которой я головою
склонён

и как случиться затишье может такое быть
я отползу на сретенский и тогда
каждый здоровый покажется вдруг больным
каждый потерянный покажет мне кто куда

если дойду до чистых попробую предсказать
что наша жизнь предельна и молода
вот наконец-то пошла мать ее гроза
город гордится собой где его года

Даниил Файзов
2012

когда-нибудь его посадят на кол

чтоб нас в сортирах больше не мочил
он справедливо на манежной плакал
хотя и верил что мироточил

и если в ящике в подтяжках кто-то
по истеченье пары-тройки лет
попросит поподробнее отчета
он околел скажи ему в ответ

тогда мы в город выйдем всей когортой
без паспортов и справок налегке
и выпьем за свободу по четвертой
в жан-жаке в джоне донне в маяке

Алексей Цветков
2012

Беги, любовь, наверх, по этому холму,

по зрительной диагонали,
и там, где задохнуться положено уму,
простейшее свое сальто-мортале
возьми и сделай — головой во тьму.

Пока бежишь, смотри, как смотрит на тебя
тот, кем твоя дуга всё чуже,
кто снизу вверх всё смотрит, себя тобой слепя,
чьи близорукие глаза всё уже
и вот — молчат, себя тобой слепя.

Тогда им ты скажи, на том конце дуги,
последним, первым полыханьем,
прижав к закрытым векам горячие круги
шарлаховым, уже чужим, дыханьем,
на расстояньи вскинутой руки.

Игорь Булатовский
2012

И так не выходит из головы,

как ты, такой остроумный щенок,
такой мелкокостный котенок,
когда я сидел у твоих нескончаемых ног,
вдруг вылез за кофе
из теплых душистых пеленок.

и этот китайский халат -
то ли шелка, то ли полиамида,
накинул на плечи,
и я думал: что за халат?
и он неужели будет бить меня током,
как бьет все живое меня?

я думал об этом, пока ты совсем уходила,
хихикая с Дашей, твоей охуенной подругой.
я думал об этом, пока ты меня обходила,
ни разу не тронув потом никогда рукавом.

Татьяна Мосеева
2012

Что ни скажи, всё Тютчев на порог,

Верлен — в раздвоенный хрусталик,
но бедность эта не порок,
а впрок отложенный сухарик.

Не говори, ни даже не молчи,
ни даже не звени ключами,
а слушай, как звенят ключи
в пальто с печальными плечами,

в том старом, сердцем траченном пальто,
кому-то никому идущем,
кто в нем становится Никто,
куда-то не туда идущим,

где так легко, где так легко не быть,
что быть легко на самом деле:
на тяжести раскачивая нить…

О, умереть от этих вот качелей!

Игорь Булатовский
2012

как твой дар выгоняет тебя на лестничную площадку,

снулую улитку, обдирает с тебя твою костяную шкурку вспарывает под пяткой твоей брусчатку, паркет и плитку, под ладонью твоей побелку и штукатурку хер тебе, а не тряпочку, не перчатку, ни другую попытку, как еще объяснять-то тебе, придурку кто тебя кормил этой басней, что хоть ты тресни, а там спокойней, в другой из жизней чем оно серьёзнее, тем опасней, и интересней, и траектория всё капризней есть суровая предначертанность и борьба с ней, вперёд и с песней, и настоящие только вы с ней всё ты хочешь, сынок, чтоб они на тебя глядели, узнать умели - и понимали, а ты не покидал бы логова по неделе, плел что вы умеете, пустомели, никак не смалывая эмали и ничем не жертвовал бы на деле, поставка письменной карамели, да много требуется ума ли ну так вот тебе полные руки пепла, полные чаек сопла, и произвол, и дороговизна, чтобы вера твоя проклюнулась и окрепла, гордыня твоя усопла, дорога, виза чтобы ты почуял такое пекло, в котором все на тебе просохло, а после радовался до визга и злословь сколько влезет, язва, только мы-то полезные, мы не звери это только ханже неясно: при виде лезвия люди делаются трезвее в результате битья вдребезги, лязга, скрежета железного, из цепей выпадают звенья и над этим адом что-то начинает светиться ласково, протягиваясь из бездны, и расплёскивается по небу, розовея Вера Полозкова 2012

он долго жил но стержень в нем погас

и под конец когда сошла былая
молва не помнил за кого из нас
он прежде принимал себя пылая
забыл кого из нас считал собой
когда самих почти следы простыли
оставшись в темноте пускай рябой
от редких дыр с их звездами простыми
еще надеждой тешили врачи
но для слепых с кем свет искал сквитаться
он больше не был той свечой в ночи
на чей огонь имело смысл слетаться

есть только эти мы каких-нибудь
других нельзя и как из плена игорь
единственный искал на волю путь
ему из нас остался узкий выбор
из связки извлеченное звено
исконной славы копия сырая
он жил когда все сгинули давно
с оригиналом сходства не сверяя
но неспособный ни к какой иной
телесной форме к плавникам и перьям
и если был как уверяли мной
мне лучше от него отречься первым

Алексей Цветков
2012

скачи куколка на ножке пружинке

катайся на железной заводной машинке
летай на стеклянном шарике виси на елочной ветке
много радости будет нашему детке

а детка у нас красавец двуглавый да колченогий
пришлось двумя именами крестить епифан и евлогий
опустили его в купель сразу вода закипела
батюшка по потолку ходил матушка песни пела

среди бела дня по небу летучие мыши летали
а как спрашивали отрекохся от сатаны головы хохотали
кумовья плевали на восток не на запад
и во всей округе стоял удушливый серный запах

а гадалка сказала будет военный правитель
так что шейте ему с младенчества две фуражки и китель
а хотите цыган в мешок его покладет к речке снесет да утопит
подумайте годик два никто не торопит

Борис Херсонский
2012

собака павлова как все ее подруги

попала в ад, застряла в первом круге платила за любовь, за все свои капризы за тяжкое призванье быть актрисой в лихом трамвайчике неслась над самой бездной боясь стать нелюбимой, бесполезной старухой стать беззубой и облезлой за что огонь? сама всю жизнь пылала как мусорка, лоскутное одеяло как политура, керосин, огниво хотела быть красивой, жить красиво Александр Анашевич 2011

царство хотя бы некоторое пусть за семью

морями горами печатями как прокормить семью
подсчитать почитать постелить газетку сесть на скамью

смотреть за бордюр сквозь ветви где море и морвокзал
ресторан где кусок в горло не лез а похабный мотивчик влезал
в уши души спокойно город все было как ты сказал

сколько зим сколько лет до свадьбы до пенсии до
и после до инфаркта и после притворяешься ждешь Годо
а дождёшься другого туда не знаю когда неизвестно кто

часть деревьев ночью срубили торчат молочные пни
земля пронизана сплошь корнями кротами тенями только копни
беседуя между собой парами проходят зимние дни

Борис Херсонский
2011

Где-то в мире завалящем,

полном холода и пара,
тонет в море настоящем
водосвинка капибара.

Так всегда бывает с морем:
ты стоишь на берегу и
розоватым алкоголем
поишь женщину другую.

У неё на лапах тоже
перепончатые пальцы,
но тебя она моложе
лет на восемьдесятнадцать.

И доносятся в тумане,
как далёкая гитара,
отголоски грубой брани
одного ветеринара.

Елена Сунцова
2011

Божена выходит на голую площадь, на площадь,

Изрытую рылами, которые хрясь с размаху,
И нежно рокочет асфальт: город знает ее наощупь,
Как Спарта Елену и как Илион -- Андромаху.

Божена поднимает красивую руку и хлопает по ноге,
По красивой ноге, едва прикрытой подолом,
Звук поднимается в небо, и звезды глядят наглей
На плевочки с хвостами, дрожащие по погонам.

Божена, облизав губы, открывает красивый рот,
Кто не мечтал -- но об этом сейчас не будем,
Выдохнув изо рта, она лавочников зовет,
И лавочники идут на задних лапах, как люди.

Божена кричит, торжествуя -- торжествуя, она кричит,
Отзываются стекла в модных бутиках,
Треснутое зеркало или сердце, как древний щит,
Катится по земле, привлеченное криком.

Докатившись, к бедру прислоняется и встает.
Транспаранты, плакаты качает пьяно,
И выходит на площадь, похожее на народ,
Пушечное мясо из дорогих ресторанов.

Губошлепствуя, хнычет единоросс,
Теребит себе коррупцию, не смея признать причину,
Интеллигентная женщина морщит нос,
Напрягает мускул интеллигентный мужчина.

Полмосквы, надевая в катышках свитера,
Представляя собой нечто бесформенное наощупь,
То ли кричит "позор", то ли шепчет "ура",
И выходит на площадь -- полмосквы выходит на площадь.

Юля Фридман
2011

...Нет, мы здесь не одни - шарахаются тени

предшественников наших к подворотням,

свои стихи беспомощно твердя –

не заклинанье, а предупрежденье.


Что Александр? на все лады клянет

глобализацию, автомобили

и – Бог весть почему – велосипеды,

потом, смирясь, мягчеет, замечает

цветы Италии – на первом месте ирис,

сияющий и синий .

Николай,

воспев и розовый миндаль, и запах

тосканских трав, в историю ныряет,

созвездие имён употребляя:

«Савонарола», «Леонардо», «Алигьери».

А Михаил, распутный сибарит,

серьезного вообще не говорит.

Флоренция ему – лишь веточка мимозы

в петлице, сладкая игра, хрусталь, балкон,

апрель, безумие, одеколон,

и на рассвете – после всех объятий – слезы

блаженные.

Вот Алексей Сурков

в костюме мешковатом. Он, толков,

суров и вдохновеньем чудным полон,

в чужой стране, где пот рабочий солон,

сложил эклогу (мы так не смогли б)

Буонаротти, со словами вроде

«власть времени», «экстаз» и «холод глыб».


Все в мире повторится,

как уверял экклезиаст: и птица

над Понте Веккио (сорока), и несметные

щедроты юности, и нищета, и смертные

движения долота. Канва. Елена. Пяльцы

и мрамор – бывший мел, то есть углекислый кальций,

сплоченный временем, как ткань стиха –

изгнанием.

Душа моя глуха.

Искусства – чувство, Арно – лучезарно,

трепещет – блещет, город – ворот, тот

который поднимает, от красот

постылых отворачиваясь, житель

блокадного дождя.

А ветр бредет на север,

и дева просвещенная моя

смеется кошкам в окнах, каруселям

на площадях, и немудреный профиль

(носатый, в непомерном капюшоне)

знай чертит пальцами на пыльных стеклах

заброшенной скрипичной мастерской.

Бахыт Кенжеев
2011

Это клали боярыню в сани,

Это зиму валили кнутом,
Под узорчатыми поясами
Убегало дыхание ртом.
Белоногие дети плясали,
Как медведи, валились на стол,
Но такой изуверской печали
Ни один не вынашивал стон.

Колокольная сила перста
Под кнутом загудела, пуста:
"Сновиденья мои, сновиденья…"
По границе метелился вой,
Да солдатик проматывал свой
Стыд, палаш и весёлые деньги.
...

Цари замолчали,
упали,
набрякли -
и свились в одно.
В холодные русла
нерусские капли
цедило дневное вино.
Весь день пировал.
Молчаливо и цело
являлась глухая столица уму.
Висели под крышею два офицера
и сыпали шахматы в руки всему.
Слоны утонули.
Из дерева в парке
свистел закоптелый, больной лесовик.
По дну колыхались горячие танки,
и горлица плакала между травы.
На круглом песке
у худого корыта
ложилась на сети
и выла на море
малиновка,
ангел,
пчела - Маргарита,
от горя белесее моли.

Сюда собирались хирурги и твари,
цари и калеки,
и птичии бабы,
мундиры на груди себе надевали
и жили, как рыбы,
и выжить могли бы…

Но встала Гора
и взимала горою.
Родная подруга, как уточка, нема.
По склону катился берёзовый кролик,
и дочка плыла, указуя на Небо.

Сергей Дмитровский
"Свадьба Мельница"
2000е

на горе горбун на спине горбуна

горе луковое на груди ордена
и медаль ни за что дана

ни за что ни про что а висит звенит
словно солнце когда в зенит
что ведро оцинкованное во дворе
или вор на чужом добре

а чужого добра жена принесла
да охапку чужого зла
а у нас своего поболе того
хоть бы кто своровал его

только крепок замок да забор высок
а вокруг красота зеленый лесок
речка синяя желтый песок

Борис Херсонский
2011

волосатый сытому что голодному лысый

умер моряк подавившись сухопутною крысой
значит в мешок и известно ядро к ногам
волосатому стрижка что лысому полировка
пионеру компот что вожатому поллитровка
жизнь цветет в кустах не желаю нашим врагам

потому что домашние волки одичали себе на горе
воют воем гады с тоской во взоре
на луну где армстронг пристрелил луноход и там
пан твардовский с чертом сидит в обнимку
и корчмарь попивает водку и ест свининку
и пора выворачивать душу платить по счетам

Борис Херсонский
2011

Улочка слишком узка. Когда из окна

льют нечистоты – не увернуться. В столице
дела обстоят иначе. Там повсюду видна
рассудительность герцога, да продлится
время его владычества! – молится вся страна.

Там вдоль домов – канавы. На каждом доме балкон
закрытый, но с круглой дырой в полу. Оттуда
вниз низвергаются желтые струйки, или слышится стон:
кто-то выдавливает экскременты. Ночная посуда
там не нужна. О, герцог! О нас позаботился он.

Конечно, по улице ходят посередине, гуськом.
Опять же запах. Но лучше с плеском в канаву
чем прямо на голову. Даже мечтать о таком
прежде не смели. На площади видишь ораву
восторженных граждан. Герцог сидит верхом

на любимой кобылке. Как любимой? Это вопрос.
Всякое говорят. Скотоложство – личное дело
скотоложца. Пустяк, если вспомнить горбатый нос
герцогини, ее большое, должно быть, дряблое тело,
собранный на макушке узел седых волос.

Закипая, огромное облако заполняет весь небосклон.
Но толпа не расходится. Также и смена столетий
не мешает сброду сбегаться со всех сторон,
чтобы увидеть как герцог, епископ и некто Третий
посредине площади плотью выкармливают ворон.

Борис Херсонский
2007