Что ни скажи, всё Тютчев на порог,

Верлен — в раздвоенный хрусталик,
но бедность эта не порок,
а впрок отложенный сухарик.

Не говори, ни даже не молчи,
ни даже не звени ключами,
а слушай, как звенят ключи
в пальто с печальными плечами,

в том старом, сердцем траченном пальто,
кому-то никому идущем,
кто в нем становится Никто,
куда-то не туда идущим,

где так легко, где так легко не быть,
что быть легко на самом деле:
на тяжести раскачивая нить…

О, умереть от этих вот качелей!

Игорь Булатовский
2012

как твой дар выгоняет тебя на лестничную площадку,

снулую улитку, обдирает с тебя твою костяную шкурку вспарывает под пяткой твоей брусчатку, паркет и плитку, под ладонью твоей побелку и штукатурку хер тебе, а не тряпочку, не перчатку, ни другую попытку, как еще объяснять-то тебе, придурку кто тебя кормил этой басней, что хоть ты тресни, а там спокойней, в другой из жизней чем оно серьёзнее, тем опасней, и интересней, и траектория всё капризней есть суровая предначертанность и борьба с ней, вперёд и с песней, и настоящие только вы с ней всё ты хочешь, сынок, чтоб они на тебя глядели, узнать умели - и понимали, а ты не покидал бы логова по неделе, плел что вы умеете, пустомели, никак не смалывая эмали и ничем не жертвовал бы на деле, поставка письменной карамели, да много требуется ума ли ну так вот тебе полные руки пепла, полные чаек сопла, и произвол, и дороговизна, чтобы вера твоя проклюнулась и окрепла, гордыня твоя усопла, дорога, виза чтобы ты почуял такое пекло, в котором все на тебе просохло, а после радовался до визга и злословь сколько влезет, язва, только мы-то полезные, мы не звери это только ханже неясно: при виде лезвия люди делаются трезвее в результате битья вдребезги, лязга, скрежета железного, из цепей выпадают звенья и над этим адом что-то начинает светиться ласково, протягиваясь из бездны, и расплёскивается по небу, розовея Вера Полозкова 2012

он долго жил но стержень в нем погас

и под конец когда сошла былая
молва не помнил за кого из нас
он прежде принимал себя пылая
забыл кого из нас считал собой
когда самих почти следы простыли
оставшись в темноте пускай рябой
от редких дыр с их звездами простыми
еще надеждой тешили врачи
но для слепых с кем свет искал сквитаться
он больше не был той свечой в ночи
на чей огонь имело смысл слетаться

есть только эти мы каких-нибудь
других нельзя и как из плена игорь
единственный искал на волю путь
ему из нас остался узкий выбор
из связки извлеченное звено
исконной славы копия сырая
он жил когда все сгинули давно
с оригиналом сходства не сверяя
но неспособный ни к какой иной
телесной форме к плавникам и перьям
и если был как уверяли мной
мне лучше от него отречься первым

Алексей Цветков
2012

скачи куколка на ножке пружинке

катайся на железной заводной машинке
летай на стеклянном шарике виси на елочной ветке
много радости будет нашему детке

а детка у нас красавец двуглавый да колченогий
пришлось двумя именами крестить епифан и евлогий
опустили его в купель сразу вода закипела
батюшка по потолку ходил матушка песни пела

среди бела дня по небу летучие мыши летали
а как спрашивали отрекохся от сатаны головы хохотали
кумовья плевали на восток не на запад
и во всей округе стоял удушливый серный запах

а гадалка сказала будет военный правитель
так что шейте ему с младенчества две фуражки и китель
а хотите цыган в мешок его покладет к речке снесет да утопит
подумайте годик два никто не торопит

Борис Херсонский
2012

собака павлова как все ее подруги

попала в ад, застряла в первом круге платила за любовь, за все свои капризы за тяжкое призванье быть актрисой в лихом трамвайчике неслась над самой бездной боясь стать нелюбимой, бесполезной старухой стать беззубой и облезлой за что огонь? сама всю жизнь пылала как мусорка, лоскутное одеяло как политура, керосин, огниво хотела быть красивой, жить красиво Александр Анашевич 2011

царство хотя бы некоторое пусть за семью

морями горами печатями как прокормить семью
подсчитать почитать постелить газетку сесть на скамью

смотреть за бордюр сквозь ветви где море и морвокзал
ресторан где кусок в горло не лез а похабный мотивчик влезал
в уши души спокойно город все было как ты сказал

сколько зим сколько лет до свадьбы до пенсии до
и после до инфаркта и после притворяешься ждешь Годо
а дождёшься другого туда не знаю когда неизвестно кто

часть деревьев ночью срубили торчат молочные пни
земля пронизана сплошь корнями кротами тенями только копни
беседуя между собой парами проходят зимние дни

Борис Херсонский
2011

Где-то в мире завалящем,

полном холода и пара,
тонет в море настоящем
водосвинка капибара.

Так всегда бывает с морем:
ты стоишь на берегу и
розоватым алкоголем
поишь женщину другую.

У неё на лапах тоже
перепончатые пальцы,
но тебя она моложе
лет на восемьдесятнадцать.

И доносятся в тумане,
как далёкая гитара,
отголоски грубой брани
одного ветеринара.

Елена Сунцова
2011

Божена выходит на голую площадь, на площадь,

Изрытую рылами, которые хрясь с размаху,
И нежно рокочет асфальт: город знает ее наощупь,
Как Спарта Елену и как Илион -- Андромаху.

Божена поднимает красивую руку и хлопает по ноге,
По красивой ноге, едва прикрытой подолом,
Звук поднимается в небо, и звезды глядят наглей
На плевочки с хвостами, дрожащие по погонам.

Божена, облизав губы, открывает красивый рот,
Кто не мечтал -- но об этом сейчас не будем,
Выдохнув изо рта, она лавочников зовет,
И лавочники идут на задних лапах, как люди.

Божена кричит, торжествуя -- торжествуя, она кричит,
Отзываются стекла в модных бутиках,
Треснутое зеркало или сердце, как древний щит,
Катится по земле, привлеченное криком.

Докатившись, к бедру прислоняется и встает.
Транспаранты, плакаты качает пьяно,
И выходит на площадь, похожее на народ,
Пушечное мясо из дорогих ресторанов.

Губошлепствуя, хнычет единоросс,
Теребит себе коррупцию, не смея признать причину,
Интеллигентная женщина морщит нос,
Напрягает мускул интеллигентный мужчина.

Полмосквы, надевая в катышках свитера,
Представляя собой нечто бесформенное наощупь,
То ли кричит "позор", то ли шепчет "ура",
И выходит на площадь -- полмосквы выходит на площадь.

Юля Фридман
2011

...Нет, мы здесь не одни - шарахаются тени

предшественников наших к подворотням,

свои стихи беспомощно твердя –

не заклинанье, а предупрежденье.


Что Александр? на все лады клянет

глобализацию, автомобили

и – Бог весть почему – велосипеды,

потом, смирясь, мягчеет, замечает

цветы Италии – на первом месте ирис,

сияющий и синий .

Николай,

воспев и розовый миндаль, и запах

тосканских трав, в историю ныряет,

созвездие имён употребляя:

«Савонарола», «Леонардо», «Алигьери».

А Михаил, распутный сибарит,

серьезного вообще не говорит.

Флоренция ему – лишь веточка мимозы

в петлице, сладкая игра, хрусталь, балкон,

апрель, безумие, одеколон,

и на рассвете – после всех объятий – слезы

блаженные.

Вот Алексей Сурков

в костюме мешковатом. Он, толков,

суров и вдохновеньем чудным полон,

в чужой стране, где пот рабочий солон,

сложил эклогу (мы так не смогли б)

Буонаротти, со словами вроде

«власть времени», «экстаз» и «холод глыб».


Все в мире повторится,

как уверял экклезиаст: и птица

над Понте Веккио (сорока), и несметные

щедроты юности, и нищета, и смертные

движения долота. Канва. Елена. Пяльцы

и мрамор – бывший мел, то есть углекислый кальций,

сплоченный временем, как ткань стиха –

изгнанием.

Душа моя глуха.

Искусства – чувство, Арно – лучезарно,

трепещет – блещет, город – ворот, тот

который поднимает, от красот

постылых отворачиваясь, житель

блокадного дождя.

А ветр бредет на север,

и дева просвещенная моя

смеется кошкам в окнах, каруселям

на площадях, и немудреный профиль

(носатый, в непомерном капюшоне)

знай чертит пальцами на пыльных стеклах

заброшенной скрипичной мастерской.

Бахыт Кенжеев
2011

Это клали боярыню в сани,

Это зиму валили кнутом,
Под узорчатыми поясами
Убегало дыхание ртом.
Белоногие дети плясали,
Как медведи, валились на стол,
Но такой изуверской печали
Ни один не вынашивал стон.

Колокольная сила перста
Под кнутом загудела, пуста:
"Сновиденья мои, сновиденья…"
По границе метелился вой,
Да солдатик проматывал свой
Стыд, палаш и весёлые деньги.
...

Цари замолчали,
упали,
набрякли -
и свились в одно.
В холодные русла
нерусские капли
цедило дневное вино.
Весь день пировал.
Молчаливо и цело
являлась глухая столица уму.
Висели под крышею два офицера
и сыпали шахматы в руки всему.
Слоны утонули.
Из дерева в парке
свистел закоптелый, больной лесовик.
По дну колыхались горячие танки,
и горлица плакала между травы.
На круглом песке
у худого корыта
ложилась на сети
и выла на море
малиновка,
ангел,
пчела - Маргарита,
от горя белесее моли.

Сюда собирались хирурги и твари,
цари и калеки,
и птичии бабы,
мундиры на груди себе надевали
и жили, как рыбы,
и выжить могли бы…

Но встала Гора
и взимала горою.
Родная подруга, как уточка, нема.
По склону катился берёзовый кролик,
и дочка плыла, указуя на Небо.

Сергей Дмитровский
"Свадьба Мельница"
2000е

на горе горбун на спине горбуна

горе луковое на груди ордена
и медаль ни за что дана

ни за что ни про что а висит звенит
словно солнце когда в зенит
что ведро оцинкованное во дворе
или вор на чужом добре

а чужого добра жена принесла
да охапку чужого зла
а у нас своего поболе того
хоть бы кто своровал его

только крепок замок да забор высок
а вокруг красота зеленый лесок
речка синяя желтый песок

Борис Херсонский
2011

волосатый сытому что голодному лысый

умер моряк подавившись сухопутною крысой
значит в мешок и известно ядро к ногам
волосатому стрижка что лысому полировка
пионеру компот что вожатому поллитровка
жизнь цветет в кустах не желаю нашим врагам

потому что домашние волки одичали себе на горе
воют воем гады с тоской во взоре
на луну где армстронг пристрелил луноход и там
пан твардовский с чертом сидит в обнимку
и корчмарь попивает водку и ест свининку
и пора выворачивать душу платить по счетам

Борис Херсонский
2011

Улочка слишком узка. Когда из окна

льют нечистоты – не увернуться. В столице
дела обстоят иначе. Там повсюду видна
рассудительность герцога, да продлится
время его владычества! – молится вся страна.

Там вдоль домов – канавы. На каждом доме балкон
закрытый, но с круглой дырой в полу. Оттуда
вниз низвергаются желтые струйки, или слышится стон:
кто-то выдавливает экскременты. Ночная посуда
там не нужна. О, герцог! О нас позаботился он.

Конечно, по улице ходят посередине, гуськом.
Опять же запах. Но лучше с плеском в канаву
чем прямо на голову. Даже мечтать о таком
прежде не смели. На площади видишь ораву
восторженных граждан. Герцог сидит верхом

на любимой кобылке. Как любимой? Это вопрос.
Всякое говорят. Скотоложство – личное дело
скотоложца. Пустяк, если вспомнить горбатый нос
герцогини, ее большое, должно быть, дряблое тело,
собранный на макушке узел седых волос.

Закипая, огромное облако заполняет весь небосклон.
Но толпа не расходится. Также и смена столетий
не мешает сброду сбегаться со всех сторон,
чтобы увидеть как герцог, епископ и некто Третий
посредине площади плотью выкармливают ворон.

Борис Херсонский
2007

Мать съехала. Я стала вспоминать.

Пугливо вздулась немощная память
кишечником. Я памяти занять
могла бы, да, но нет разъема вставить.
Мать съехала, мать по миру пошла,
безумицею волоча котомки.
Я вспомнила: мать у меня была, – 
одышка, перманент, запястья тонки,
и что-то там еще, и что-то там…
Она смотрела из воды, из света,
из тьмы смотрела, из навозных ям,
из музыки, из яблочного цвета.
Она была зловонна и страшна,
она была безгрешна и безмозгла.
Она была не мать мне, а жена,
она была – ребенок мой, но мерзла
в моей утробе, потому что свет
туда не проникает много лет.
Я нянчила ее еще такой,
и вот такой везде ее толкала.
Она была последнею строкой,
она меня Марией нарекала.
Другой ее не надо было мне,
какие замечательные пытки
у нас производились, не вполне
законные, но как же без подпитки?
Она пила на ужин кровь мою.
Я подъедала плоть ее на ланчах.
В каком еще, скажите мне, раю
так проникались девочка и мальчик?
Я вспомнила: мы с нею – сирота.
Единое сиротское пространство,
приютские без роду и креста,
с огромною претензией на царство.
И вот она пошла. Иди-иди.
Ищи себе приемное семейство.
Но, уходя, в пути не наследи,
чтоб было безнаказанным злодейство.
Я брошенная дважды за одно
родительство, я – утоленье жажды.
Смерть – это старое веретено,
которое подпортит всё однажды.
Вот сказаны последние слова,
прощальный гимн выводит «баю-баю».
Идут года. Она жива, жива.
Но я ее уже не вспоминаю.

Мария Ватутина
"Памяти матери"
2011

Хватило бы денег - жил бы в дешевом отеле

в маленьком городке, окна - с видом на море,
оплатив заранее заботы о мертвом теле
единственной погребальной конторе.

Втыкал бы свечу в песком наполненный ящик,
морщился бы, когда хор фальшивил безбожно,
в общем, был бы одним из молящихся и предстоящих,
любящих Господа, насколько это возможно.

Здоровался бы с седым господином и с дамой вальяжной,
но ближний становится дальним на расстоянии метра.
Холодным осенним утром я ходил бы по гальке пляжной,
подняв воротник, вздрагивая от порывов ветра.

Борис Херсонский
2011

предметы расставанья и вины

растаявшие вперемешку с теми
которые вполне еще видны
из постепенно обступившей тени

как оставляя детскую с тоской
в углу охапкой мишки и машинки
и в беличьих колесах городской
разгон и юношеские ошибки

все человеческое в бездну здесь
раз под уклон не одолеет гору
пора невозвращения хоть влезь
в былую кожу но тебе не впору

напрасно столько боли намело
барханы от гурона до валдая
и ангелы с клинками наголо
от пут любви сердца освобождая

уже на страже сириус погас
как золушка в подол смахнула брошку
что вам по совести сказать о нас
мы чаще россыпью и понарошку

нам зелень злей едва земная медь
обнажена железо в язвах яда
оно и так должно само стемнеть
дверь от себя и свет гасить на надо

Алексей Цветков
2011

где будет можно, я тебя предам.

не зря же я, потерянный при родах,
пел гимны деревням и городам
и получил "спасение на водах"

четвёртой степени, с мечами по бокам.

не я один, всё время таково:
лжецы, полипы, мелкие простуды,
что расстрелять бы через одного,
а прочих за обман и бой посуды

приговорить к большому ничего.

теряет листья медленный конвой,
твердеет в небе корка соляная,
а камень, что лежит под головой -
с него открыта будущность иная.

он хладный, бессердечный, деловой.

таков я буду через двести грамм,
в конце стола, где договор подряда,
где лёгкие свистят, где воздух в хлам,
редеет где летучая армада,

где будет можно, я тебя предам.

Геннадий Каневский
2011

не пиши: свободно, пиши — незапертая земля.

провожала тебя с дочерью налегке.
сорок дней — и куда ты дальше пойдешь, и я?
заходишь сюда — тишина, выходишь — дождь.

мы тоже ходили в баню по одному,
а чего боялись — и ты не знал.
будто сидел там черный-черный татарин,
рыбу в руках вертел, золотой головой мотал.

сидел на камнях — и питался от этих камней.
как у тебя, была у него тоска
не тяжелей ребенка, сейчас примотанного ко мне,
и голова легка.

Екатерина Соколова
2011

Почему бы не выйти в город? Не век же сидеть

в комнатке со вторым светом или стоять над плитой,
над кастрюлей, в которой булькает вчерашняя снедь,
не все ж тебе быть под пятой, мученице святой.

Почему бы не выйти в город? Да вот потому,
что из второго света во внешнюю тьму,
где будет плач, и бессмертный червь, и скрежет зубов,
страшно – уж лучше запах вчерашних супов,
чего говорить, садись к столу, ужин готов.

Садись на белый, грубо сколоченный табурет,
гляди на ретушированный мамин фотопортрет,
губы и щечки, подкрашенные лиловой свеклой,
да вруби патефон, да из сердца вон, и с глаз долой
и доставай-ка шкалик, что принес под полой

темно-серого зимнего, драпового пальто,
пошитого в позапрошлом году. А то
ты не помнишь? Толстую Лиду с булавками в пухлых губах,
без рук, без ног манекен, внушающий детям страх,
большие бедра, круглый живот, кучерявый пах.

Почему бы не выйти в город? Потому что города нет,
нет ни страны, ни улицы, ни шаровидных планет,
вращающихся по орбитам, вокруг солнца, вокруг оси,
не веришь, иди, повесься, и так виси,
как издревле висели удавленники на Святой Руси.

Почему бы не выйти в город? Не век же сидеть
над тарелкой борща, ложкой пытаясь поддеть
лучший кусок, не век же его жевать,
не навек же нам жесткая панцирная кровать,
будем здесь ночевать. Будем жить-поживать.
Садись к столу. Было бы что пожевать.

Борис Херсонский
2007

Погоди, мне слышится что-то в шуме ветвей на ветру.

Не торопись, мне кажется, я различаю речь.
Не сердись на меня: незадолго до того, как умру
я должен это понять, а после смерти – сберечь.

Знаешь сказку о мертвеце?
Он хранил премудрость в ларце.
Он пальцами перебирал золотые песчинки слов.
На его подземном, его костяном лице
трещинки-отпечатки высокогорных снов.

Вместо дыханья – воспоминанья выдох и вдох.
Мыслей сплетенье между древесных корней.
Над ним и под ним слои ушедших эпох.
Те, что вверху – поновей, те, что ниже – древней.

На самом верху стебельки пожухлой травы.
Двое сидят на скамье. Бутылка стоит у ног.
Огромное дерево. Ветви поверх головы.
Ты говоришь – тепло. А я почему-то продрог.

Знаешь сказку про трех черепах,
стоящих на трех китах,
держащих круглую землю на панцирях роговых?
Про город и парк городской, где можно забыться так,
что останешься навсегда. Жаль, нельзя остаться в живых.

Борис Херсонский
2011