Слушай мир, лежащий во зле:

се Царь твой грядет на молодом осле.

Он видит пушистые веточки вербы в дрожащих руках
старушек, и тонкую свечечку среди золотых лампад,
мерцающих в темноте. В каждый год и во всех веках
он входит в Иерусалим, Москву, Карлсбад,
Петровку, Каменку, Махачкалу,

ступают копыта на хитоны, лежащие на земле,
попирают ковры, лежащие на полу.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.
Его встречают наши прадеды, их отцы,
скитальцы, странники, пришлецы,
убийцы, скареды, подлецы,
доносчики, которым, знаете, - первый кнут.
Подошли бы поближе к Господу, но не рискнут.

Вдруг достанет проклятие, молонья, огненная стрела,
наполненная плачем и зубовным скрежетом мгла,
где грешники корчатся в чем мать родила.

Се Царь грядет - Он слышит с иных планет
все то же - щелканье счетов и звон монет,
жужжание кассовых аппаратов, видит миллионы очередей
к миллионам прилавков, он видит глаза людей,
дорвавшихся до товара, стремящихся поскорей
пройти мимо нищих, толпящихся у дверей.

Ибо нищих всегда имеете, а Меня не всегда.
Но каждый год в Рождество на небе дрожит Звезда,
и каждый день суета, нищета, тщета
тащится за Царем, протискивась во врата,
стражники начеку, пьяницы навеселе.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.

Борис Херсонский
2009

Маша мыла раму, протирала тряпкой стекло,

к Пасхе прибраться - весна, великий почин.
Хуже всего продрогнуть, когда тепло,
бояться, если нет для страха причин.

Маша мыла раму - что такое страх высоты,
отношений, разрыва, абортов, позора, чужих
глаз и ушей, бессмысленности, пустоты,
утешений - еще найдется хороший мужик.

Маша мыла раму - мама хлопочет внизу,
две синички звенят и скачут по высохшему стволу.
Веревка, прищепки, белье в голубом тазу,
а завтрак готов и тетка зовет к столу.

Маша мыла раму - букварь и родная речь,
еще в полях белеет снег, а воды - заучено наизусть.
Ангел, который поставлен душу твою стеречь,
забыл о тебе, на то и весна, и пусть.

Маша мыла раму - старого дома фасад
вызолочен солнцем. Гремит, проезжая, авто.
За шаткой оградой цветет невинности сад,
а плодов не будет, да их и не ждал никто.

Борис Херсонский
2009

деревянный ящик алюминиевый таз

розовые рачки рубль стакан налетай
из репродуктора сообщение ТАСС
люди в космос полетели скоро первомай

два дня отпразднуем а там и выходной
а там и день победы веселись ветеран
орден на пиджак хлопни с костей по одной
вспомни кольку петьку гришку слезу вытирай

а прибавку к пенсии не выбить никак
а подумаешь счастливчик как ни крути
контуженый припадочный а на своих ногах
не федька на тележке две нижних культи

не безумный ромка слова блядь не скажи
не безрукий соломон горбатый позвонок
ходим по дворам точим ножницы ножи
тащим на плече точильный станок

давим на педаль летят из под ножа
искры врассыпную мелкий песик скулит
тетя клава в фортку со второго этажа
кричит сичас спущусь к тибе сраный инвалид

Борис Херсонский
2009

Настанет срок (не сразу, не сейчас,

Не завтра, не на будущей неделе),
Но он, увы, настанет, этот час, –
И ты вдруг сядешь ночью на постели
И правду всю увидишь без прикрас
И жизнь – какой она, на самом деле...

Анатолий Штейгер
Berlin, 1935

Клэрити Пэйдж в сорок два держится на тридцать, почти не старясь,

Делает маникюр дважды в месяц, носит сногсшибательное белье,
Преодолевая дьявольскую усталость,
Учится танцам после работы - так, будто бы у нее
Есть кого пригласить на жгучий латинский танец,
Так, как будто бы они с Дэвидом не расстались.
Так, как будто бы это чудовищное вранье.

Клэрити и теперь, как долгих семь лет назад,
Собирает для Дэвида все образцы и пробы:
Много читает; ходит в театр, чтобы
Знать, что Лавджой красавица, Уэйн пузат,
Под него теперь перешиваются гардеробы;
А еще ездит в чудные города, те, что все равно бы
Никогда не смогла ему показать.

Так печет пироги, что звана на всякое торжество:
Угощает соседей и любит спрашивать, хороши ли.
Водит удивительно боево.
Возит матушку Дэвида к стоматологу на машине.
Фотографирует объявленья, которые бы его
Обязательно рассмешили.

Нет, не столько живет, сколько проектирует рай земной:
Ходит в магазины, осуществляя разведку боем,
Подбирает гардины к рамам, ковры к обоям,
Строит жизнь, которая бы так нравилась им обоим,
Так трагически велика для нее одной.

Дэвид Пэйдж живет с новой семьей в Канзасе,
и дом у него неплох.
Он звонит ей раз в год, в канун Рождества Христова,
И желает ей счастья. Ну, ничего святого.
Ладно, думает Клэрити, вряд ли Господь оглох.
Дэвид просто заедет - в пятницу, в полшестого, -
Извинится, что застигает ее врасплох, -
Оглядится и обнаружит, что для него
все готово.
Ты слышишь, Господи?
Все готово.

Вера Полозкова
2009

плотва стоит под ветлами в невидимой воде

жара такая плотная что чешется везде
и я стою по ниточке в сиреневом трико -
дитя своих кибиточных вдова своих клико

слабо перед учителем на шаре устоять
пока июль мучительный вращает рукоять
шарманщиком ли иродом каликой ли рябым -
все розовым периодом а может голубым
закончится и сразу же возьмется вдругорядь
музыкою заразною дурить и охмурять

учитель! умираю я с нерусским языком
но шар перебираю я недаром босиком
стою - но дело делаю и все стоят со мной:
сурок и лошадь белая и пустошь за спиной

Лена Элтанг
2009

это тянутся к Богу ладошки синюшные из колыбели

это на проволоке и столбах лежит всей тяжестью виноградник
это облако всей невесомостью еле-еле
вдоль по лазури движется в повторениях многократых
познается главное бой барабана и посвист свирели
ничтожество маленькой жизни величие подвигов ратных

это солдат несет мешок набитый голодными псами
вместо бархатной девочки в подарок рыжему лису
даром что хвост у нас впереди мы и сами с усами
напомадили закрутили невесть куда собралися
а забрались еще дальше ангел с трубой и весами
говорит пришли приехали радуйся и веселися

потому что книжка сказок в затрепанном переплете
на котором белая самоходная печь а на ней емеля
ухват горшки поленья пыль на подводном ковре самолете
мы тоже жили в проруби подо льдом и выжить сумели
видели щуку с зубами и на высокой ноте
высвистывал рак и рыбы рабыни песенку пели

потому что идет солдат и из трубки дымок конопляный
греет мясистый нос мрачит безоружный разум
на боку сабля грабля похоть в душе окаянной
плещется смотрит наружу округлым багровым глазом
подмигнет зажмурится уxмыльнется гримасой пьяной
сосчитает до десяти и все окончится разом

Борис Херсонский
2009

Это Гордон Марвел, похмельем дьявольским не щадимый.

Он живет один, он съедает в сутки по лошадиной
Дозе транквилизаторов; зарастает густой щетиной.
Страх никчемности в нем читается ощутимый.
По ночам он душит его, как спрут.

Мистер Марвел когда-то был молодым и гордым.
Напивался брютом, летал конкордом,
Обольщал девчонок назло рекордам,
Оставлял состояния по игорным
Заведениям, и друзья говорили – Гордон,
Ты безмерно, безмерно крут.

Марвел обанкротился, стал беспомощен и опаслив.
Кое-как кредиторов своих умаслив,
Он пьет теплый Хольстен, листает Хастлер.
Когда Гордон видит, что кто-то счастлив
Его душит черный, злорадный смех.

И в один из июльских дней, что стоят подолгу,
Обжигая носы отличнику и подонку,
Гордон злится: «Когда же я наконец подохну», -
Ангел Габриэль приходит к нему под окна,
Молвит: «Свет Христов просвещает всех».

Гордон смотрит в окно на прекрасного Габриэля.
Сердце в нем трепыхается еле-еле.
И пока он думает, все ли это на самом деле
Или транквилизаторы потихоньку его доели,
Габриэля уже поблизости нет как нет.

Гордон сплевывает, бьет в стенку и матерится.
«И чего теперь, я кретин из того зверинца,
Что сует брошюрки, вопит «покаяться» и «смириться»?
Мне чего, завещать свои мощи храму? Сходить побриться?»

***

Гордон, не пивший месяц, похож на принца.
Чисто выбритый он моложе на десять лет.

По утрам он бегает, принимает холодный душ, застилает себе кровать.
Габриэль вернется, тогда-то уж можно будет с ним и о деле потолковать.

Вера Полозкова
2008

По наклонным доскам грузчик выкатывает из

полуподвала большую бочку, там, вероятно, сельдь.
Гипсовый бюст. Черно-красная драпировка сверху вниз.
Флаги с черными ленточками. Видно, случилась смерть.

Начало марта. Не весна, не слишком тепло.
По старому стилю (бабушка говорит) февраль.
Изнутри запотело стекло. Подышать на стекло,
прокрутить глазок и смотреть. Близкая даль

полна перемен, но каких, а тут - пустой гастроном.
Бочка, набитая телами просоленных рыб.
Человек в пальто рыдает, оглядывается по сторонам.
Думает: если этот умер, тем более, я погиб.

Человек с авоськой, человек в кашне, человек в пальто.
Дома - траурный угол "Правды" из ящика для газет.

Поставишь пластинку, и она притворяясь то Собиновым, то
Неждановой споет, пощелкивая, вагнеровский дуэт.

Борис Херсонский
2008

государство без государя орла или льва

у орла как правило две у льва одна голова
у змея семь или девять о ста языках молва

лев лижет стопу святому пробравшись в скит
святой читает паремьи глотает слова частит
прости народ православный прощаю и бог простит

платки на головах прямые юбки до пят
не плачьте ибо не умерли девы но спят
кони бьют копытами землю роют сопят

из почвы торчат стальные ростки штыков
вор веселится считать не счесть простаков
ударился оземь скорчил рожу и был таков

вор говорит нет лучше тропы в лесу
чем та по которой иду держа за волосы на весу
голову государя не зная куда несу

за кудыкины горы куда не гонял телят
русая борода голубые глаза неподвижный взгляд
бросил бы голову но угодники не велят

угодники не велят богородица не велит
теперь комиссар называется замполит
убогий калека называется инвалид

дорога в ад называется светлый путь
иди хоть куда-нибудь принеси хоть что-то-нибудь
будь здоров а лучше совсем не будь

Борис Херсонский
2009

Oh the wind whistles down

The cold dark street tonight,
And the're people, they were dancing
To the music vibe.

And the boys chase the girls with the curls in their hair,
While the shocked too many just sitting way over there,
And the songs, they get louder - each one better than before...

And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where youre gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
Where you gonna sleep tonight?

So you’re heading down the road in your taxi for four,
And you’re waiting outside Jimmy’s front door,
But nobody’s in and nobody’s home till four.
So you’re sitting there with nothing to do,
Talking about Robert Ragger and his one-leg crew,
And where you gonna go, where you gonna sleep tonight?

And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where youre gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
And you're singing the song, thinking this is the life,
And you wake up in the morning, and your head feels twice the size.
Where you gonna go, where you gonna go, where you gonna sleep tonight?
Where you gonna sleep tonight?

Amy Macdonald "This is the Life"
2007

а он мне и говорит: живи просто – простоживи,

не истязайся вином, виною не исходи,
оставайся, вася, спокоен, покоен,
не истери, медленно, правильно говори,
как М. Уэльбэк, словно Л. Коэн –
и все такое…

а она мне и говорит: ну было и было – и?
все ваша гребаная толерантность –
носитесь с нею, как с ручкой от сломанного стоп-крана,
выпросить иронию у судьбы – легкого вам пиара,
братцы-кролики, когда вы запроситесь
на руки каждой бляди дома, на улице, в офисе –
а вы запроситесь…

а мама и говорит: я не помню, потому что не больно
(не больно, не больно – курица довольна):
помню только – все носила вам воду в клюве,
все пила, поила, чирикала «даждь нам днесь» –
а теперь я девочка, дочка, я сноваюлька –
там, в принципе, каша есть – ты не хочешь поесть?

а я говорю: ма, потому, что они нас не любят –
все потому, что они нас не хочут,
да и мы их, в целом, в общем, не очень, и все такое, ма –

такими-какие-мы-есть:

мы – такие красивые и такие пьяные,
мы – такие пьяные и такие красивые –
ини и яни, яни и ини –
я скажу тебе вот что –
набожность нашей иронии – просто пошлость
(я не помню, когда мы такими стали) –
способность, простите, любить,
выродившаяся в сентиментальность.

Олег Шатыбелко
2009

Вот один мой дядя - без тетки не может жить.

Чуть она за дверь - срывается и бежит,
потом падает, усыкается, озирается тупо.
Объясняет тетка - это Альцгеймер в его голове,
разрушает извилины - по одной, а то - и по две,
обещает, что даст ему пострелять по Москве,
и достичь на эсминце твоих берегов, Гваделупа.

Это первый дядя, а вот и второй - герой!
Долго жил в глуши. В голове - раздрай и расстрой.
Этот - из дому , в поезд, и вот он - в Вильне.
Кузины и тетка не ведают, что он там
пляшет на Гедимина, показывает ментам
"фак ю", но Блейлер закричит "По местам!",
и приказ издаст, и пришлет ему на мобильный.

Вот и ты, ты хорош, крут чрезвычайно ты,
времени взятку даешь, жжешь за собой мосты,
но будь ты знаток, футболист, реформатор, геймер,
два на метр и два в глубину - это и твой масштаб.
Первый тремор - и вот, тебя вызывают в штаб
генералы Базедов, Паркинсон и маршал Альцгеймер.

Мария Мартысевич
"Мобилизация"
2000е
Перевод с белорусского Бориса Херсонского
2008

В Ленинграде, на рассвете,

На Марата, в сорок третьем
Кто-то съел тарелку щей
И нарушил ход вещей.

Приезжают два наряда
Милицейских: есть не надо,
Вы нарушили режим,
Мы здесь мяса не едим!

Здесь глухая оборона.
Мы считаем дни войны.
Нам ни кошка, ни ворона
Больше в пищу не годны:

Страшный голод-людопад
Защищает Ленинград!
Насыпает город-прах
Во врагов смертельный страх.

У врага из поля зренья
Исчезает Ленинград.
Зимний где? Где Летний сад?
Здесь другое измеренье:

Наяву и во плоти
Тут живому не пройти.
Только так мы победим,
Потому мы не едим.

Время выйдет, и гранит
Плоть живую заменИт.
Но запомнит враг любой,
Что мы сделали с собой.

Виталий Пуханов
2000е

- Все это надо перешить, -

сказал портной, - ведь дело к маю.
- Все это надо пережить, -
сказала я, - я понимаю.

И в кольцах камушки сменить,
и челку рыжую подрезать,
и в край другой себя сманить,
и вновь по Грузии поездить.

Белла Ахмадулина
1973

Жить, как улитка, хочу, в вате хочу,

Дряблое тело храня,
Будто в футляре стеклярусовом
Елочный шарик лежит,
И отстала бы жизнь от меня,
Трепетавшая в воздухе пламенном, ярусами.

В бархатном нежном футляре хочу засыпать,
Будто забытая вещь, театральная штучка,
Бусинка либо перчатка.
Буду с тобой разговаривать по ночам
По телефону во сне, сиять.

Хитрая стала, тихая, полюбила молчать,
Тонкостенные, хрупкие вещи в папиросной бумаге хранить, охранять.

Пиромания, пиротехника, flash.
Испепеляющий огонь.

Елена Фанайлова
1994

Angels and sailors,

rich girls, backyard fences, tents,
Dreams watching each other narrowly,
soft luxuriant cars,
Girls in garages,
stripped out to get liquor and clothes,
half gallons of wine and six‑packs of beer,
Jumped, humped, born to suffer,
made to undress in the wilderness.

I will never treat you mean,
Never start no kind of scene,
I'll tell you every place and person that I've been.
Always a playground instructor, never a killer,
Always a bridesmaid on the verge of fame or over.
He maneuvered two girls into his hotel room -
One a friend, the other, the young one, a newer stranger,
Vaguely Mexican or Puerto Rican
Poor boys' thighs and buttock scarred by a father's belt.
She's trying to rise,
Story of her boyfriend,
of teenage stoned death games
Handsome lad, dead in a car.
Confusion
No connections
Come here
I love you
Peace on earth
Will you die for me?
Eat me
This way
The end
I'll always be true
Never go out, sneaking out on you, babe
If you'll only show me Far Arden again.
I'm surprised you could get it up
He whips her lightly, sardonically, with belt.
Haven't I been through enough? - she asks
Now dressed and leaving
The Spanish girl begins to bleed
She says her period
It's Catholic heaven
I have an ancient Indian crucifix around my neck
My chest is hard and brown
Lying on stained, wretched sheets
with a bleeding virgin
We could plan a murder
Or start a religion.

Jim Morrison
"Angels and Sailors"
1969
From "An American Prayer"
1978

Лиза идет топиться. Но старый пруд

куда-то делся, а, может быть, люди врут,
что был водоем? Что мальчик, ивовый прут
выломав, воздух им рассекал со свистом,
что девка плясала босая, звеня монистом,
что воздуху было больно… Напрасный труд.

Впрочем, мальчишке случилось убить мотылька.
Лазурное крылышко падало на манер лепестка.
Лиза идет топиться, но где – не знает пока.
Мраморные купидоны стреляют в сердце припаркам.
Леса уступают место садам и паркам.
Исключение – заросли мыслящего тростника.

Должно быть, сахарного, ибо два старика,
машут своими мачете (и как не устанет рука?),
прорубая дорогу в завтрашние века.
Это идут барбудос, братья Фидель, Рауль,
увертываясь от посвистывающих американских пуль.
Лиза идет топиться. Походка ее легка.

На полянке пенек. На пеньке сидит Лаокоон,
что анаконду, тянет австрийский аккордеон,
грек его душу знает, что напевает он.
Но девка босая зовет его гармонистом,
чему-то смеется и пляшет, звеня монистом,
А Лиза идет топиться, хоть это – всего лишь сон.

Уж лучше вернись в усадьбу, где нынче склад
полезных железных предметов. Где сказку на новый лад
Перекраивают, перешивают, и, как всегда, невпопад.
Нагой пастушок с тебя стащит белое платье,
через голову, растрепав, примет в свои объятья,
родители, вытянув руки, пошлют вам свои проклятья,
и вы, потешаясь над всеми, провалитесь в ад.

Борис Херсонский
2007

чтобы взглянуть на пустые ветки,

где напротив уличный есть фонарь -
мы встанем на цыпочки, приподнимем веки -
встанем рядом как встарь, правда, вань?
потом возьмёмся за руки, а ещё - за щеки -
так однажды сделали венценосные две особы -
и пока вдвоём - мы не одиноки -
или одиноки, но слегка, как сказал б камердинер саня - вроде бы не особо.
потом побегут вчетвером слезинки,
но мы отринем
опасенья, что нас постригут или выставят с голым задом -
ты же видишь - вон там, за пригорком синим, -
очертания областного сада.

и в то время как юнкера доедают свиные стейки -
я скажу тебе что-то важное, не про боль, другое:
мне сейчас – будто мы поливаем цветы из лейки
и платье моё немного иного кроя.

Маша Глушкова
2008

Мы спасались в тонущей Атлантиде.

Но наступит срок — и при всем желанье
странно будет мне тебя, дорогая, видеть
с неизменно энного расстоянья.
Прочий мир, включая родные веси,
отделенный уж от меня межою,
станет мне не нужен, неинтересен.
Только ты останешься не чужою.

Головокружительной вышиною
дорожат лишь звезды, идя на нерест.
Мне же легче — с полною тишиною,
при которой слышен твой каждый шелест.
Уж тогда не сможешь мои заботы
на себя ты взваливать, слава Богу.
Ты еще румяней в момент дремоты,
хаотичных сборов, пути к порогу.

Разыщи уже к середине века,
над моим пред тем опечалясь камнем,
то ли “Сон счастливого человека”,
то ли “Сон пропащего человека”
в “Дневнике писателя” стародавнем.
Вот тогда возьму я тебя с поличным.
И тебе, не зная о том, придется
стать в ответ сравнимою с мозаичным
серебром монеток на дне колодца…

Юрий Кублановский
2004