Это третья сюита из Книги Конца,

формульный опыт рисунков исчезновений секунд -
наносить на них ноту со звоном и пускать по ветрам,
Океан возьмёт.
И опустит ко дну глубоко-глубоко
по пяти линейкам от всех возможных ушей -
готово всё.
Там и пюпитры, и оркестр, и дирижер,
есть струнные рыбы, тарелки, виолончель,
отзвук и позывные, может быть - Луне,
м. б. луне, а м. б. и мне, -
Пузыри Земли.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не уходи, подожди, пережди уход
первозвучных гамм.



2

Под полуцельсным небом не живут снегири,
Наша Крепость на куриных ногах,
наши слоны стреножены и солому жуют рабы,
что же мы стережем, эти льды, этот съеденный муравьями каркас,
эти каски заржавленные, эту поллюцию в мордах и сапогах,
глинозём отравленный, где ни колоска,
это за них мы стояли насмерть и стою на смерть?
Отзвенели серебряных труб веера,
эти флейты закупоренные да диктофоны лжи,
что уж там тренькать, я вены испепелил,
грезилось всё ж об Анналах, вот и получай - онал...
В Токио высадились вороны с размахом крыл в 1 м.
Их 300 тыс!
Близятся Дафна дю Мюрье и Хичкок.



3

Ну-ну. Посмотри.
На блистающем небе горят янтари,
но не лейкоцит!
И ходи по ковру как эксгибиционист, -
нету мантий!
Ну на улицах пусть, а глянешь в глазок, -
нету голых!
Забинтованы в джинсы.
Я оторвался от жизни и пуговицей сижу плашмя.
Ты пришей.
Не швея.



4

Я был сапожок, калигула, бешеный щенок,
танковые дивизии ЭСЭС шли и шли,
к бою готовятся дети-убийцы и дрессированные псы,
нам дают по бутыли горючей смеси а псам повязывают восемь гранат,
а Армии Побед стоят и стоят.
И вот мы бежим под танки (дети и псы!),
угол стрельбы танковых пушек выше и нас не догнать пальбой,
нас сотни, и псы бросаются под гусеницы без ошибок, взрывы там и сям,
а дети встают во весь рост и бросают в танки бутыль 1 л. -
пылают! и, ослепленные, месят юные тельца
(мне было 8-9, а вообще-то пяти-тринадцати лет).
И вот раздаётся громокипящее «Ура» -
это под знаменами с оркестром наши героические полки,
рёвы орудий и звон «Катюш»!..
только вот танки-то взорваны, а останки ушли,
всем выдают медали «Славы» и привинчивают Красную Звезду,
офицерам и генералам - аксельбант,
а бешеным щенкам по полкотелка
пшенки, с морозцем. От 200-от к примеру нас остается 3.



5

Печали плеч и губ трегубость,
союз Луны и глаз и ягод - сад,
у карт ложатся на клеенку трефы,
Звезда как ваза доверху полна солдат.
Они в ногтях, полны мортир в карманах,
их каски циферблатные и гриб,
марш-марш бумажные в шелках кондоры,
их груди шоколадные гравюр!



6

И вот мне снится и снится одно и то ж.
Как бегут по смерзшемуся глинозему эн-эн тысяч детей,
русскихпольскихеврейскихцыганскихвенгерских и пр.
«освобожденных от фашизма стран»,
в шинелях не по росту снятых с убитых в трофейных башмаках
гигантских, те вылетают с ног, и бегут босиком,
шинели слетают и бегут в одних трусах,
вьются снега, ливни стоят столбом,
бьют пулеметы и мины а мы бежим и бежим,
безоружные, а следом топочут герои Побед.
Я просыпаюсь, снимаю мини-кошмар вином,
и вижу в полутьме расстрелы детей-убийц.
О дети, дети, дунайские волны и вальс в лесу прифронтовом!
Нас не было, мы - авторизованный перевод - из снов...



7

В этот светлый век я один жесток,
остальные сеют цветы румян,
им оставим сей маскарадный жест...
- Йо-хо-хо! -
и бутылка Рима!



8

Идём. Протяни мне руку за бедные образцы
ночи, оплаканной мириадами сов,
может быть, будет неожиданный вал
и астероид как медноскальный подплывет,
выйдем, и сядем на табуретки и улетим
и прицепив на крюк свой дом и сад и сарай.



9

Я ястребов глажу, и пылью покрыто перо,
нет, не Луна, а пробито их темя и кем?
я же сам ягодами кормил дроздов,
разве они поют необученные, их место - клетка, я их учил, и что ж?
ищущий Ядерный Гриб, Над мирный Зонт, - вот и нашел сморчков -
ищущий боя гений, темя пробито, слёг.
Утром возьмусь за лопату, им не дотянуть...



10

Разве ты объяснишь кеглям на двух башмаках
у Скорлупы Земли?
Их собьют, а они опять
встанут, покачиваясь как Ваньки-Встаньки бдить.



11

Поющий о смерти - заклинает жизнь,
ты еще пройдешь через сто сетей,
ты еще запоешь как буйвол недоенный, - о! да и пою
уж 50 - так,
уж 50 лет, уж скоро (е. б. ж.) - 65.
Эта песнь не о себе.
так поют камни, а птицы - не так,
раковины морей - так, а дельфины - не так,
Огненная Земля - не так, и Антарктида - так.
Суммируем: автор поёт как пообанный,
он - Антимир и мутак.
Не мозговито.



12

Я славлю тавто, а логию - нет.
Я пел Тому на зад 300 млн лет.
Я видел как бились боги и титаны - болт о болт,
и у них был слабый волосяной покров, как у людей.
Я видел как люди мутировали в обезьян,
от атомных взрывов и с жалобами бежали ко мне,
я рассудил, что мясная пища
и жарил их на гвозде,
всё поколенье обезьян-мутантов истребя.
Я сделал из грязи людей и опять вдохнул им в рот кислород:
прошло 10 млрд лет, и вот они опять мутируют в обезьян.
Смотрю на этот этап с любовью (себе на уме!),
идеализм конечно ж, но зато не конец, -
гвоздь мой цел в шкатулке а огня хоть отбавляй.



13

Прими же правду мироустроенного естества,
две пичужки, сидя на раме, открытой в сад,
и болтают, смеясь, и посматривают в меня - миг-миг!
а на поэтов смотрю как на помои, сливаемые изо рта в рот,
этот «лиризм» и «тепло» их - челюстная слюна - еще та!
или же нечто вроде лесбийства - сосанье грудей - у Нянь.
Ложась на ню, я надеваю бронежилет,
кончаю - и приставляю ей к виску и нажимаю курок,
что делать, денди, - это рок.
И мнится мне...
И мнится мне, музыколог пуль, - уж не будет турнирных войн,
всё растворится в бесчестье «точечных бомб»,
ни одна Армия в Мире не способна на клинч...
С неба ничего не падает, кроме льда.



14

Если встать на колени, молясь миражу,
позвонки костенеют, морозится мозг,
онемеют и чресла, т. д. и т. п.
На колени поставлен 2000 лет
тот, кто гордое носит «золотой миллиард»,
и согбенные спины оплавил им жир.
и уж кажется, не подняться с колен
никогда, никогда, никогда.



15

Никогда не говори: никогда, никогда, никогда.
Но всегда! Только третий петух запоёт, и встают
батальоны войны за алмазом алмаз
и идут как Духи по Шару, звеня головой,
и трубит Черный Зверь Гавриил,
полководец Трубы,
и число его звонко: 999, он - ЗВЕРЬ,
а число людомасс от Него:
999 - полнота,
Зеркало.
Перевертыш:
666.
Вот число людомасс: - 666; шестерня.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Не называй. Сказанное громко отодвигает тебя в небытие...



16

Матка Надия, береги!
этот клён из живописи из зубцов,
пронизанный, алый, парашютист,
не разбей! эти ивы снежнозеленые, аквариум - над ним,
где чередуются шелк, кадмий и ультрамарин,
замерли листья, тонкообразны, цветя,
где их будут топотом бить...
Идут! и далекий Идол свистит им в рот,
стой, тот кто идёт!



17

Не упускай. Эту осень, еще зелены дожди,
этот сентябрь, он магичен и красочность впереди,
и в желтокрасных шелках будет небесный свод
и земной порошок.
И будет Небо - необъективно и вольет иглой тебе Новую Луну,
Новую Луну, Зюлейку-Сатану.
И ты будешь как прежде со своей седою головой,
и смотреть, запрокидываясь, блеск голубых Рыб,
с седою головой - звук горловой.
Горизонтальные птицы, ноги поджаты у них
как губы у женщин, и те и те улетают на Юг,
да наждачные пилы - когти точить,
да леденящий эпос генеалогических фраз.
Кого ты приманил, кого прилунил?



18

Затмение Луны (полноценной), и она оранжевая - рубин,
повсюду в садах жгут дым голубой, и я задыхаюсь от,
я неумен созерцать, а движенья сжигают яд,
но не успокаивают...
Сад полон:
от заменителей звеёд до оловянных яблок -
всё тут.
А я б променял эту плодность на бокалы вин на каждом суку,
чтоб звенели они мерцая как маятники и - всегда,
и я б ходил просыпаясь и пил допоздна то коньяк, то бенедиктин,
и было б мне лучше от этого чем от всего.
То ликер шерри-бренди то водку с перцовым стручком,
то чешский ром то британский джин то виски без льдин,
и было б мне лучше чем без всего.
Я б променял свою жизнь, полную т. ск. книг из соловьев и комет
на цистерну сивухи (картофельной!) 70°,
и пил бы из шланга (вот уж где дух, так Дух!),
и мне было б лучше и было б мне лучше - окостенеть.
Но сурово. Из щели Крыса высовывает Золотой Hoc, -
не пахну ль я бальзамом? -
о нет, о нет!



19

Не приманил, не прилунил,
нет октав.
Вялозеленые листья приспускают зонты,
призраки сеют капли, их семена.
Можно б раздвинуть тучи, как штору, но в ней нет дней,
а календарные дни как санитарные иглы идут шаг в шаг,
океаны мерзнут, их транзитный язык, -
не ахти. Эти этюды оставь...
Метутся листочки рук и ног.



20

Но есть иная жизнь, где нет Начал,
союз луны и глаз и вёсла сада,
где страсть новорождённая как ночь,
и с сигаретой дочери Содома.
Здесь я чужой среди домов и плит,
поставленных с окнами вертикально,
и не течет по морю черный плот,
и запах вин как золото литое.
И запах роз душицы и мелисс
как говорится в этом Доме Жизни,
где тени с лестниц ходят как моря,
и звуковые груди юных женщин.
О бедный бредный Мир из клаузул,
мне нужен чек на выходы с судьбою,
а я лечу как вынутый кинжал,
в давным-давно покончивший с собою.

Виктор Соснора
"999–666"
июнь 2000 – апрель 2001

Если, - то что будут делать тюльпаны,

лилии с молоточками, вишни и сливы,
стёкла в окна́х, глобусы ламп и треножник
с пчелами на меду, и бассейн, и жаровня?
я не смогу быть ни с кем ни в одной из комнат,
твой сад заморозит и ветры сломают,
камни у дома сперва разойдутся и рухнут,
псы одичают, и эту Луну не увижу, -
все, что любила ты, и то, что меня не любила.

Виктор Соснора (1936-2019)
1999

это не о тебе и не о тебе и не о тебе

кожа будто натертая огурцом
голос будто натертый воском
уверенность в себе отполированная до блеска

иногда мне хочется походить на тебя
молодость говорящая только о себе
видящая только себя обманывающая себя

дождь заканчивается кошки бегут в траве
бегут в траве
дети разные другие маленькие существа
их, говорят, нужно любить

их, говорят, видят во сне к несчастью

2

холодное лето – люблю повторять несколько раз подряд,
холодное лето холодное лето холодное лето

этим холодным летом мы читали стихи о насилии
покупали сыр помидоры пакетики с красным перцем
готовили ужины старались казаться нормальными
последнее как всегда почти получалось
если люди не подходили к нам слишком близко

это слишком холодное лето
чтобы что-то могло вырасти дать цветы плоды семена
стать запомнившимся

мама по телефону спрашивает
нужно ли мне насушить укропа на зиму
это холодное и сырое лето укроп растет хорошо
его будет много нельзя дать пропасть хотя бы ему убеждает

любовь растет три года потом высыхает остается
большим легким нелепым мешочком укропа
с того самого холодного лета

когда заранее знаешь:
в итоге все равно придется его взять
в итоге все равно придется его выбросить

3

хочу купить красное платье из контекстной рекламы
похожее на перевернутый воздушный шар вот это вот длинное
многообещающе-бесформенное с большими карманами
в них можно положить расческу и деньги
все время про них забывать потом находить опять забывать
потом постирать вместе с ними или успеть выложить перед стиркой
сфотографироваться в красном платье
на фоне чужого желтого велосипеда выложить в фейсбуке
быть на фотографии молодой и красивой
знать что тебе нужно для того
чтобы быть молодой и красивой:

красное платье желтый велосипед
шестнадцать раз сделанный один и тот же кадр

какое лето, пишут все, давно такого не было

из шестнадцати кадров я узнаю себя только на одном

Екатерина Симонова
"Холодное лето"
2019

Oh, can't anybody see -

We've got a war to fight,
We've never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong,
From this moment -
How can it feel this wrong?
Storm in the morning light
I feel.
No more can I say,
Frozen to myself.
I got nobody on my side,
And surely that ain't right,
And surely that ain't right.
Oh, can't anybody see -
We've got a war to fight,
We've never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong?
From this moment -
How can it feel this wrong?

"Roads" by
Beth Gibbons of
"Portishead"
1994

Над Ладогой пылала мгла,

и, следовательно — алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная — арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями).
И ворон,
воин-сарацин
чернел,
налево ковыляя.

И кроме — не было ворон.
С ним некому — соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

Виктор Соснора
"Начало ночи"
1963-64

He said I'm gonna buy this place and burn it down,

I'm gonna put it six feet underground.
He said I'm gonna buy this place and watch it fall,
Stand here beside me baby in the crumbling walls

Oh, I'm gonna buy this place and start a fire,
Stand here until I fill all your heart's desires,
Because I'm gonna buy this place and see it burn,
And do back the things it did to you in return.

You said, I'm gonna buy a gun and start a war,
If you can tell me something worth fighting for
Oh, and I'm gonna buy this place, that's what I said,
Blame it upon a rush of blood to the head.

Honey, all the movements you've started to make -
See me crumble and fall on my face,
And I know the mistakes that I've made -
See it all disappear without a trace.
And they call as they beckon you on,
They said, start as you mean to go on,
Start as you mean to go on.

He said I'm gonna buy this place and see it go
Stand here beside me baby, watch the orange glow
Some will laugh and some just sit and cry
But you just sit down there and you wonder why

So I'm gonna buy a gun and start a war,
If you can tell me something worth fighting for,
And I'm gonna buy this place, that's what I said,
Blame it upon a rush of blood to the head.

So meet me by the bridge
Oh, meet me by the lane
When am I going to see
That pretty face again

Meet me on the road
Meet me where I said
Blame it all upon
A rush of blood to the head

Chris Martin of
"Coldplay"
2002

мне нихуя не нравится что ты больна не мной

особенно когда я лежу с температурой обливаюсь потом становлюсь волной

и земной шар плывет у меня под ногами
а у тебя что плывет у тебя под кроссовками между позвонками

какие миры сгорают и рождаются в церковной тишине твоих легочных пазух
какие сигареты скручиваются в туманности слизистых перегородок и пауз

я отделил гулянье под луной
от быть-с-тобой

как доктор гильотен
непроизвольные воспоминания – от печенки мадлен

и да я дохуя как хочу играть словами
слегка соприкоснувшись

Александр Скидан
2019

Уходит звук моей любимой беды, вчера еще тайком

зрачком январским, ястребиным горевшей в небе городском,
уходит сбивчивое слово, оставив влажные следы,
и ангелы немолодого пространства, хлеба и воды
иными заняты делами, когда тщедушный лицедей
бросает матовое пламя в глаза притихших площадей.

Проспекты, линии, ступени, ледышка вместо леденца.
Не тяжелее детской тени, не дольше легкого конца –
а все приходится сначала внушать неведомо кому,
что лишь бы музыка звучала в морозном вытертом дыму,
что в крупноблочной и невзрачной странице, отдающей в жесть,
и даже в смерти неудачной любовь особенная есть.

А кто же мы? И что нам снится? Дороги зимние голы,
в полях заброшенной столицы зимуют мертвые щеглы.
Платок снимая треугольный, о чем ты думаешь, жена?
Изгибом страсти отглагольной ночная твердь окружена.
и губы тянутся к любому, кто распевает об одном,
к глубокому и голубому просвету в небе ледяном...

Бахыт Кенжеев
Посвящение Елене Игнатовой

В двух кварталах от прославленного собора

Здесь березы, что характерно, деталь декора,
А не часть какой-то рощи там, или бора,
Или саморастущей флоры подле забора.
В белых кадках, подсвеченные неоном,
Точно белые свечи, горящие в небе оном.
Вот идет человек, озирая пустынный город,
Мокрый ветер с Атлантики лезет ему за ворот.
Здесь река в часы прилива воняет гнилью,
Парапет присыпан дождем, а не снежной пылью,
Если кто-то возьмется тебе объяснить дорогу,
Скажет он — пройдите на запад еще немного,
А потом через два квартала свернете к югу —
Словно бы читаешь какую старую книгу...
Как бы вы ни рыскали в этом чужом болоте,
Ни Солянки и ни Полянки вы не найдете.
Бог берет человека за самое слабое место
И его переносит в какое-то новое место.
Вот идет человек, запахнувши плотней пиджак свой,
Мокрый ветер с Атлантики лезет ему под жабры.
Я отсюда, говорит человек, погляди, зараза,
Это мне дальний бакен сияет в четыре глаза,
Потому что языки в школе мы изучали,
Я почти понимаю надписи на причале.
Я осяду здесь, средь кирпичных портовых складов,
Мокрый ветер с Атлантики будет мне щеки гладить,
Здесь на черных волнах от бакена свет играет,
Сердце рвется в клочья и больше не умирает.
Я куплю котелок на голову, то есть шляпу,
Также зонтик, и больше не буду плакать.
Я отсюда, говорит человек, погляди, паскуда,
Ибо я ненавижу снег и взыскую чуда...
Ты, ваще, отвечает Город, собирай манатки,
У тебя сапоги в заплатках, а сердце в пятках,
Ишь чего возжаждал — вечные выходные,
English breakfast и кровавые отбивные,
У тебя гниль в жабрах, солитер в кишках, сыпь в горле,
Ты, ваще и не человек, а какой-то Горлум...
Так ползи во тьму с дурной своей парасолькой,
Там твоя Солянка крепко тебя посолит,
Там твоя Полянка сходит с тобой на пьянку,
Так ступай, о волынщик, играющий на тальянке!
Не забудь, говорит Город, теплей одеться,
Там уже метет так, что и не надейся...

Мария Галина
"Неземля"
ЛОНДОН ТЕМНОТЕ И ОГНЯХ
2019

Как, наверное, славно в этой гостинице,

и не нужно убирать за собой кровать.
Вчерашняя оторочка, снег на лиственнице,
выжрана дождём; снегу велено подождать.
В гостиницах самый дорогой сон-сон,
дороже и твоего пальто, и мечты.
Коридорный приходит с почтой и подносом,
и эта почта так кричит, так кричит.
У белки синеют глаза ореховые
в мгновение до прыжка.
Дети выводят снежную бабу у хайвея
из маленького снежка.

Дарья Баранова
aka Belka Brown
12.10.2012.

В муравейнике труд муравьиных семей.

Сон летает за эхом.
Кто? кукушка живет или сам соловей
в хитром храмике этом?

О каком композиторе-чудаке
плачет флейта-комарик?
"Мяу" кошки на чьем-то ничьем чердаке,
и не снятся кошмары.

Только с некоторых мне мерещатся пор
журавлиные гусли,
как хорош этот не человеческий хор
этих грешников грусти.

Наши быстрые буквицы - мир неживой:
сколько лавров и терний!
Ничего не осталось у нас, ничего -
и ни тем, и ни тени.

Наши буквицы - бой петушиных корон,
ни сомнений, ни солнца.
Лишь летучие мыши мигают крылом.
Да свинцовые совы.

Так случается: лопнул огромный орех -
лишь скорлупка-пустышка.
Кто-то в мае аукнул, а лишь в январе
кто-то отклик услышал.

В озерцах у озер камышинки-камыш.
И с гримасами мимов
смотрят рыбы... А ты, паучонок, кружишь
в нашем шарике мыльном.

Солнце село. И цвет у небес нефтяной.
Что бормочет береза?
Затаился. Не страшно тебе? Ничего,-
вот и сердце не бьется...

Виктор Соснора
"Вечер в лесу"
1972

Отключили горячую воду.

Третий день кипятим воду в большой кастрюле,
В которую я обычно складываю свежие беляши,
Возимся с тазиком, моемся в нелепых позах, стараемся
Не думать о том, как глупо выглядим со стороны,
Стукаемся больно локтем, коленом, плечом
О край остывающего тазика, холодной ванны.
Горячей воды всегда не хватает.
Совсем измучились, раздражаемся.
Сколько так еще будет – не знает никто.
Обещали включить в пятницу, но, сами знаете,
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Выливаешь в таз очередную кастрюлю,
Пробуешь рукой, морщишься,
Бормочешь под нос: любое домашнее бедствие, как любовь.
Так и она: то чересчур горячо, то слишком холодно,
Больно стукаешься локтем, плечом,
Сердцем, взглядом, но все равно продолжаешь
Опускать руки в воду, обжигаться,
Терпеть, замирать ненадолго, согреваясь,
Чувствовать безнадежно, как все остывает,
Знать, что, как всегда, любви не хватило, выходить замерзшим,
Вспоминать то, что никогда не хочется помнить -
Никогда нельзя верить тому, что тебе обещали.

Екатерина Симонова
Олечке Торопчиной
2019

Дышу на стекло – за ним ледяные поля.

Поливаю сухую ветку – она зацветёт.
Стою в восходящем потоке. Он от тебя.
Вбиваю в стену стихи – они нас удержат.
Весь этот рок, весь этот Бог с его первой темой,
весь этот наш джем сейшн втроём,
отражение облака в море, йодистый ветер,
соло докембрийской соли – всё для тебя.
Когда вспорет небо труба и её удар
снесёт эту стену, мы взмоем с тобой, как пепел.
Руки поймав, наконец мы станцуем сальсу
босиком на огне.

Алексей Юдин
2019

Юзек просыпается среди ночи, хватает её за руку, тяжело дышит:

«Мне привиделось страшное, я так за тебя испугался…»
Магда спит, как младенец, улыбается во сне, не слышит.
Он целует её в плечо, идёт на кухню, щёлкает зажигалкой.

Потом возвращается, смотрит, а постель совершенно пустая,
— Что за чёрт? — думает Юзек. — Куда она могла деться?..
«Магда умерла, Магды давно уже нет», — вдруг вспоминает,
И так и стоит в дверях, поражённый, с бьющимся сердцем…

Магде жарко, и что-то давит на грудь, она садится в постели.
— Юзек, я открою окно, ладно? — шепчет ему на ушко,
Гладит по голове, касается пальцами нежно, еле-еле,
Идёт на кухню, пьёт воду, возвращается с кружкой.

— Хочешь пить? — а никого уже нет, никто уже не отвечает.
«Он же умер давно!» — Магда на пол садится и воет белугой.
Пятый год их оградки шиповник и плющ увивает.
А они до сих пор всё снятся и снятся друг другу.

Елена Касьян
2019

Ты думаешь, что можно привыкнуть

к этому вечно ускользающему силуэту,
к этому голосу (тихо, тише, ещё тише)…
Где-то на периферии сознания — светящаяся точка,
пульсирующая — это про меня.
Это я, но ты думаешь, что можно закрыть глаза,
отвлечься, не смотреть.
Скользнёшь взглядом — светится.
Протянешь руку — ничего.
Полое, газообразное,
бестелесное… я там, где рука проходит насквозь.
Ты думаешь, что там уже ничего, а это я.
Ты берёшь мяч и бросаешь туда.
Потом камень бросаешь. Потом гранату.
И не смотришь, ну как будто не смотришь.
А оно, сука, светится.
И ты ложишься ничком, накрываешь голову руками
и сразу полностью, целиком знаешь — конец.
Ничего, нормально.
За тобой почти сразу приходят,
жалеют, тетешкают, лялькают, ведут –
такие большие залы… объясняют преимущества,
прячут разметку, зажигают весь свет.
Красивый такой ад, приличный — не стыдно,
нормально.
И когда думаешь, что (не может быть)
уже не слышно, не видно ничего вот этого
невыносимо-светящегося, пульсирующего ничего…
сбоку откуда-то, из-под стола, из-за двери
вдруг выкатывается мяч.
И всё, и всё.

Елена Касьян
2019

Почить? Но так не делают с котом.

Что будет делать кот в пустой квартире?
Начнем со стен,
Протиснемся сквозь мебель.
Не изменилось вовсе ничего,
Но все же сталось.
Не сдвинулось,
А все же не на месте.
И вечерами лампа не горит
На лестнице шаги – но не такие,
Рука и рыба на тарелке снова,
Но видно, что совсем не та рука.
Все не тогда, когда привыкло быть
Все не как надо, все не по порядку
Тут кто-то был, а нынче вот, исчез
И не понять, куда девался он,
Зачем его не видно.
Искали по шкафам,
Проверили по полкам,
Но даже под диваном не нашли
И, вопреки строжайшему запрету,
В бумагах рылись – нет его и в них.
Что ж сделаешь?
Дремать, дремать и ждать.
Вот он вернется, мы его увидим,
Узнает – так не делают с котом!Поймет, как нас он не интересует,
Хотя к нему и двинемся немного
На злых дрожащих от обиды лапах.
Но в первый миг - ни песен, ни прыжков.

Вислава Шимборска
в переводе
Дмитрия Бутрина

Оригинал:
Umrzeć - tego się nie robi kotu.
Bo co ma począć kot
w pustym mieszkaniu.
Wdrapywać się na ściany.
Ocierać między meblami.
Nic niby tu nie zmienione,
a jednak pozamieniane.
Niby nie przesunięte,
a jednak porozsuwane.
I wieczorami lampa już nie świeci.

Słychać kroki na schodach,
ale to nie te.
Ręka, co kładzie rybę na talerzyk,
także nie ta, co kładła.

Coś sie tu nie zaczyna
w swojej zwykłej porze.
Coś się tu nie odbywa
jak powinno.
Ktoś tutaj był i był,
a potem nagle zniknął
i uporczywie go nie ma.

Do wszystkich szaf sie zajrzało.
Przez półki przebiegło.
Wcisnęło się pod dywan i sprawdziło.
Nawet złamało zakaz
i rozrzuciło papiery.
Co więcej jest do zrobienia.
Spać i czekać.

Niech no on tylko wróci,
niech no się pokaże.
Już on się dowie,
że tak z kotem nie można.
Będzie się szło w jego stronę
jakby się wcale nie chciało,
pomalutku,
na bardzo obrażonych łapach.
O żadnych skoków pisków na początek.

Wisława Szymborska

"От великих вещей остаются слова языка, свобода

в очертаньях деревьев, цепкие цифры года;
также - тело в виду океана в бумажной шляпе.
Как хорошее зеркало, тело стоит во тьме:
на его лице, у него в уме
ничего, кроме ряби.

Состоя из любви, грязных снов, страха смерти, праха,
осязая хрупкость кости', уязвимость паха,
тело служит в виду океана цедящей семя
крайней плотью пространства: слезой скулу серебря,
человек есть конец самого себя
и вдается во Время.

Восточный конец Империи погружается в ночь - по горло.
Пара раковин внемлет улиткам его глагола:
то есть слышит собственный голос. Это
развивает связки, но гасит взгляд.
Ибо в чистом времени нет преград,
порождающих эхо.

Духота. Только если, вздохнувши, лечь
на спину, можно направить сухую речь
вверх - в направленьи исконно немых губерний.
Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене,
на манер колыбельной.

Спи спокойно поэтому. Спи. В этом смысле - спи.
Спи, как спят только те, кто сделал свое пи-пи.
Страны путают карты, привыкнув к чужим широтам.
И не спрашивай, если скрипнет дверь,
"Кто там?" - и никогда не верь
отвечающим, кто там."

Иосиф Бродский
из "Колыбельной трескового мыса"
1975

В рыбном ряду

продавщица другой на ушко:
«Снится, что у меня в животе петрушка,
Дольки лимона, перец и соль морская,
Я пресноводная рыба, а ты какая?

Снилось еще, что глаза у меня по бокам,
Плачу, такая, и слезы по плавникам,
Снился кроссворд: снасть рыбака, пять букв.
Плачу, такая, есть же, совсем без звуков».

Толстыми пальцами,
щурясь от дыма, вся в чешуе колец,
Тушит вторая окурок:

«Да ты пиздец».

Михаил Левантовский
«Несостоявшийся разговор двух продавщиц рыбы»
2019

как любила она свою дочку, свою кровинку.

отлежала полгода в больнице. это ей не в новинку.
как дочка росла - не могла на нее надышаться.
как пришла пора умирать - рада с землей смешаться.
потому что земля тоже - мать, слова популярной песни.
потом придет добрый Бог и скажет - давай, воскресни!
и она воскреснет, а тут и дочка с букетом
бумажных роз раскрашенных фиолетовым цветом.

Борис Херсонский
2019

ели картофельную шелуху варили крапиву

повторяли пословицу не до жиру хоть быть бы живу
мальчик учит сказку про гипотенузу и катет
керосина в лампе на донышке на вечер не хватит

помянем на ночь советских бабушек наших
постниц и праведниц не хуже древних монашек
я корова и бык я мужик хоть и баба все мы гермафродиты
мужья убиты дети голодны внуки хоть будут сыты

внуки будут сыты правнуки возмужают
займутся бизнесом встанут на ноги праправнуков нарожают
построят виллы с башнями зубцами и флюгерами
здесь в степи или там за морями и за горами

в общем все уладится у всех перспективы
шелуха картофеля вкусный суп из крапивы
сбор колосков по ночам поход в порожнюю лавку
а народ все толпится не подойти к прилавку

выпьешь чашу скорби правнучек дам добавку

Борис Херсонский
май 2017

Город оказался таким, какие мы любим:

Разбегающиеся наивные улочки, кусты с бесконечными цветами,
Перевешивающимися, переливающимися через ограду,
Маленькие окна, открытые, с надутыми белыми занавесками,
Маленькая площадь с невысоким высохшим фонтаном,
Маленькие магазинчики, забитые вещами и сладостями.
Когда устали, сели в маленьком кафе, вкусно ели,
Порции оказались неожиданно большими, однако
Мы были так голодны, что они показались нам маленькими,
Выпили пива – не чтобы выпить, а немного,
Чтобы почувствовать вкус, становилось жарко, после
Нашли маленькую бордовую церковь
С крошечным садиком, в садике почему-то
Была похоронена красивая русская женщина,
Мы никогда не узнаем, кто она, но это неважно,
Мы сели на скамью, разделили на двоих одну марципанку,
Было тихо, только чуть слышно было
Маленький ветер и маленьких птичек в листве над нами,
Мы поглядели друг на друга, обменялись
Маленькими улыбками, маленьким пожатием рук,
Закрыли глаза, рядом, как всегда, рядом,
Я хотела сказать, но было так тихо и лень, и я не сказала:

Все-таки нет ничего важнее маленькой жизни, поскольку
Сохранять ее на самом деле гораздо труднее, чем терять и гореть,
Искать, взлетать, падать, снова надеяться, эти большие люди
Живут и умирают, так и не поняв самое важное:
Без наших маленьких жизней не было бы их большой,
Той самой, о которой мы читали, о которой слышали от других,
Которую видели в интернете,
О которой иногда тайком мечтали, но
Которой никогда по-настоящему не хотели.

Екатерина Симонова
2019

возраст приносит с собой безобразные страхи,

похожие на пьяных с разливным пивом, улыбающихся без передних
одиночество старость потенциальное самоубийство.

потребность в личном пространстве порождает ненависть к случайным прикосновениям
или непозволенным к чужой самоуверенности в средствах передвижения.

обиды самоанализ очищенные от абьюза детские неврозы как молодые грецкие орехи шелушатся под рукой пахнут летом собираются деревенскими мальчиками вдоль дороги

все слишком солёное как неудачный завтрак напоминает тайную вечерю
где главный предатель это и главный свидетель
которому тепло, то есть безразлично.

Егана Джаббарова aka
Egana Cabbarly
2019

За обедом он говорит:

надевай нарядное, мы идём на концерт.
Будет квартет, пианист-виртуоз в конце.
Бросай своё макраме, я купил билет.

Она говорит: Нет.

Ты только представь себе:
начнется пожар,
посыплются стены, асфальт поплывет, дрожа,
а я в легком платье, в бусах и без ножа,
на каблуках,
в шелках,
в кружевах манжет --
как же я буду бежать?

Он думает: вот-те на, нас опять догнала война.
Варвара совсем плоха,
едва зацветает черёмуха,
начинается вся эта чепуха.
А я ведь тоже видел немало,
над головой три года свистело и грохотало.

Досадует: вот ведь, взяла манеру
пугаться каждого звука.
Тогда завели бы сына, сейчас бы нянчили внука.
А так, конечно, отвлечься нечем,
прогулка -- история всякий раз.
Разве бы я её не укрыл?
Разве не спас?

Он доедает свой хлеб,
и кусочек откладывает
про запас.

Дана Сидерос
"Май"
2019

Листья зашепчутся. Ветви шелохнутся. Кроны…

Ветер скользнёт по вершинам на сонные склоны.
Ветер пройдёт по степи и закружит над морем,
Пересечёт побережье, вернётся к предгорьям.
Тронутся кроны, как маятник, эти и эти.
Мах, полукруг. Вечный ветер идёт по планете.
И неизвестны пути, перепутия круты.
Бог его знает, кто выдумал эти маршруты.
Как бы то ни было – он не расстанется с ними,
Будет гудеть в водостоках уснувшей Варшавы.
Ржавчина вскроется, медленно выступит имя
На обелиске непреодолимой державы.
Волны идут по Днепру, гнутся травы на речке Каяле…
Да не с тобой ли на тех берегах мы стояли?
Ветер гулял. И неслось по воде отраженье.
Ветер кружил. И поныне всё длится круженье –
Запах знакомый прибрежного дыма и пыли…
Сколько колец, сколько судеб на свежем распиле…
Дым уплывает. И кроны качаются реже.
Ветер уходит к долинам других побережий.
В окна стучит, под случайною кровлей ночует.
Кто-то проснётся. "Да это же ветер кочует!"
Следом очнутся – как будто ни ветра, ни стука.
Вот и безветрие – тоже бессмертная штука.
Только взгляните – как кроны, как ветви спокойны.
Кто сочинил небылицы про ветры и войны?
Кто просыпается нынче – не я ли, не ты ли?
Кроны затихли, и ветви свинцово застыли.
С тем и заснём. Почему же тогда нам не спится?
Полночь тиха. И до трещин обветрены лица.
Что мы прослушать боимся – касанье ли, шорох?
Осенью листья на ветках сухие, как порох.
Осенью ветки на дереве, будто в обойме патроны…
Тише, очнитесь! Качнулись высокие кроны...

Сергей Попов
2019

Над пожарным щитом говорю: дорогая река,

расскажи мне о том, как проходят таможню века,
что у них в чемоданах, какие у них паспорта,
в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?

Мы озябшие дети, наследники птичьих кровей,
в проспиртованной Лете — ворованных режем коней,
нам клопы о циклопах поют государственный гимн,
нам в писательских жопах провозят в Москву героин.

Я поймаю тебя, в проходящей толпе облаков,
на живца октября, на блесну из бессмертных стихов,
прям — из женского рода, хватило бы наверняка
мне, в чернильнице — йода, в Царицыно — березняка.

Пусть охрипший трамвайчик на винт намотает судьбу,
пусть бутылочный мальчик сыграет «про ящик» в трубу,
победили: ни зло, ни добро, ни любовь, ни стихи,
просто — время пришло, и Господь — отпускает грехи.

Чтоб и далее плыть, на особенный свет вдалеке,
в одиночестве стыть, но теперь — налегке, налегке,
ускользая в зарю, до зарезу не зная о чем
я тебе говорю, почему укрываю плащом?

Александр Кабанов
"Отплывающим"
2004

изошед от ложа, плакал на заднем дворе,

что средь тонцего сна
бедная жизнь, запонка в серебре,
в сор была сметена.

поднимался, летел над сушей и над водой,
вёл себя, как полный дебил,
был младенцем, агнцем или звездой,
ветром был.

отыскали мы запонку, да уже
поздно, нет никого,
лишь чуть слышен танец феи драже,
да уж нет и его.

отнесем её туда, где хранят для нас
до последних лет
все непарные запонки, невсходившие семена,
непогасший свет.

Геннадий Каневский
["Стихотворение из 1915 года"]
2019

Какая-то годовщина, они, сын и дочь, созваниваются,

каждый выкраивает пару часов посреди своих забот,
и приезжают на кладбище, на краю поселка под Иерусалимом.
Склон холма, черепичные крыши, горы вокруг...
Встречаются на автостоянке, подъехав в одно время.
Постояли у белой плиты на солнце, положили по камешку.
Поехали выпить кофе. Посидели, поговорили о детях, о делах.
Почему-то больше вижу ее: высокая, уверенная в себе,
черный деловой костюм, прическа каре...
Дай бог, чтобы так было.

Александр Бараш
(2009)

Все чаще и чаще в ночной тиши

вдруг начинаю рыдать.
Ведь даже крупицу богатств души
уже невозможно отдать.
Никому не нужно:
в поисках Идиота
так намотаешься за день!
А люди идут, отработав,
туда, где деньги и бляди.
И пусть.
Сквозь людскую лавину
я пройду, непохожий, один,
как будто кусок рубина,
сверкающий между льдин.
Не-бо!
Хочу сиять я;
ночью мне разреши

на бархате черного платья
рассыпать алмазы души.

2

Министрам, вождям и газетам — не верьте!
Вставайте, лежащие ниц!
Видите, шарики атомной смерти
у мира в могилах глазниц.
Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!
О, алая кровь бунтарства!
Идите и доломайте
гнилую тюрьму государства!
Идите по трупам пугливых
тащить для голодных людей
черные бомбы, как сливы,
на блюдища площадей.

3

Где они —
те, кто нужны,
чтобы горло пушек зажать,
чтобы вырезать язвы войны
священным ножом мятежа.
Где они?
Где они?
Где они?
Или их вовсе нет? —
Вон у станков их тени
прикованы горстью монет.

4

Человек исчез.
Ничтожный, как муха,
он еле шевелится в строчках книг.
Выйду на площадь
и городу в ухо
втисну отчаянья крик!
А потом, пистолет достав,
прижму его крепко к виску...
Не дам никому растоптать
души белоснежный лоскут.
Люди!
уйдите, не надо...
Бросьте меня утешать.

Все равно среди вашего ада
мне уже нечем дышать!
Приветствуйте Подлость и Голод!
А я, поваленный наземь,
плюю в ваш железный город,
набитый деньгами и грязью.

5

Небо! Не знаю, что делаю...
Мне бы карающий нож!
Видишь, как кто-то на белое
выплеснул черную ложь.
Видишь, как вечера тьма
жует окровавленный стяг...
И жизнь страшна, как тюрьма,
воздвигнутая на костях!
Падаю!
Падаю!
Падаю!
Вам оставляю лысеть.
Не стану питаться падалью —
как все.
Не стану кишкам на потребу
плоды на могилах срезать.
Не нужно мне вашего хлеба,
замешанного на слезах.
И падаю, и взлетаю
в полубреду,
в полусне.
И чувствую, как расцветает
человеческое
во мне.

6

Привыкли видеть,
расхаживая
вдоль улиц в свободный час,
лица, жизнью изгаженные,
такие же, как и у вас.
И вдруг, —
словно грома раскаты
и словно явление Миру Христа,
восстала
растоптанная и распятая
человеческая красота!
Это — я,
призывающий к правде и бунту,

не желающий больше служить,
рву ваши черные путы,
сотканные из лжи!
Это — я,
законом закованный,
кричу Человеческий манифест, —
И пусть мне ворон выклевывает
на мраморе тела
крест.

Юрий Галансков.
"Человеческий манифест"
1960

Дайте кесарю денежку, пусть посмотрит на профиль свой,

покачивая увенчанной лаврами головой,
денарий подлинный, взгляд - фальшивый, кривой.

Плати налоги и спи спокойно в дому с плоскою крышей,
выше которой нет ни Высшей Правды, ни Силы Высшей,
лишь космонавт с надписью "СССР" на шлеме белом,
и тот нарисован на черной бездне дошкольным мелом.

Борис Херсонский
2013

- Учитель, где сядем мы, чтоб насладиться Пасхой?

- Пасха Моя приготовлена до начала времен.
...Шли осторожно, озираясь с опаской.
Петр слишком горяч. Иуда слишком умен.

Агнец Божий, Свет, не объятый тьмою,
ученикам сказавший: "Не воскресну, пока не умру.
Вы же все чисты. Вот только ноги омою
вам, омою и насухо оботру."

2.
Как на разбойника, вышли вы на Меня,
а Я был среди вас, и не прятался ни на миг.
Даже темной ночью был ясен Я, как при свете дня,
и по извилистым тропам всегда ходил напрямик.

И при свете факелов в Гефсиманском саду,
слыша звон оружия и крики злобы людской,
не противясь, кротко, Я вам навстречу иду,
наполненный вечной жизнью и предсмертной тоской.

3.

Пилат умывает руки - от крови - в крови.
Не смущаясь, у всех на глазах, ему не впервой.
Для чего все кричат "распни"? Лучше бы -"отрави",
"удавкой стяни", "лицо подушкой накрой"?

Мало ли способов превратить живых в мертвецов?
Кто придумал распятье? Какой кретин?
Но просят "распни" - и распнем, в конце-то концов
кресты на холме - прекрасный сюжет для картин.

4.

Божественный Лик один среди страшных масок,
тяжелый, смертный, уродливый карнавал.
Божественный Свет среди темных, багровых красок.
Сотни голов, в которых разум и не ночевал.

Процессия движется медленно, надвое рассекая
толпу уродов. Поклятья и хохот кругом.
Но эта женщина в черном, скажите мне - кто такая? -
губу закусившая, плачущая, стоящая особняком.

5.
И земля сотряслась, и разорвалась завеса в храме,
и Солнце померкло, и отворились гроба.
Поникло пронзенное тело с раскинутыми руками,
покосилась табличка "Царь Иудейский" на вершине столба.

И сотник Лонгин сказал: "Воистину Он был Сын Божий,
праведный человек, несокрушимый Свет!"
А рядом стражник с глумливой рожей
ухмыльнулся: "Подумаешь! Был - и нет!"

6.

Так, среди вселенского развала,
где, куда ни глянь, везде - разлад,
плоть Его во гробе ночевала,
а душа сошла в глубокий Ад.

Сущностью же был Он - на Престоле,
одесную Вечного Отца,
полон сострадания и боли,
и кровавый пот стекал с лица.


7.
Почил в день субботний. Пеленами обвит.
Как младенец в вертепе - не хватает вола и осла.
Для вечности безразлично - заснул или просто - убит.
И смерть уже догадалась, что не того унесла.

И ад, Его поглотивший, понимает - не удержать.
Было сладко, а стало горько. Род Адама спасен.
Казалось бы все на месте - камень, стража, печать.
Но близится полночь, и стражников клонит в сон.

Борис Херсонский
"Ода страстям Христовым"
2015

День как день. Весна. Цветение яблонь и вишен.

Народ озабочен повышением цен.
Но повсюду резкий голос Кайафы слышен:
Пусть погибнет один, а народ останется цел!

День как день. Весна. Сплетни и пересуды.
Спор домашних. Веселый уличный гам.
Но повсюду слышен робкий вопрос Иуды:
Что дадите вы мне, если вам я Его предам?

Оттого-то люди ходят в каком-то дурмане,
звон в ушах и на глазах - пелена.
И у каждого тридцать монет позванивают в кармане.
Ровно тридцать, как обещали. Рассчитались сполна. .


Борис Херсонский
"Страстной Четверг"
2016

ночью в космосе сверчки потрескивания

дальние вспышки

между пахнущими временем соседствующими пространствами
крадутся аналоговые сигналы
ежей воров и любовников

малая жизнь на берегу вакуума
грызет орехи пукает не боится и
застывает
глядя

на
нежные сигары межпространственных кораблей

Федор Сваровский
"Ночью в космосе"
2019

Поэзия, говорят, такой невеселый цирк,

Или как если бы Тарковский снимал ситком,
Допустим, Чендлер вспоминает родителей, и, кувырк,
В эпизод вставляют "Зеркало" целиком.
Довольно уныло, но взгляда не отведешь,
Вроде как черная и медленная вода,
Лежащий кот, либо лежащий еж,
Либо другая животная красота.
Либо ребенок смотрит в телеэкран,
Откинувшись на диване, пульт под рукой,
По экрану скачут свинья, пингвин и баран,
Но комната полна скукою и тоской.
Ребенка зовут, и он уходит во мрак,
Оставляя все на своих местах,
Стихи на читателе отпечатываются, как
Диванная ткань на детской заднице и локтях.

Алексей Сальников
"Поэзия, говорят, такой невеселый цирк"
Из книги "Кот, лошадь, трамвай, медведь"
2019

Это был журнал или «Работница», или «Крестьянка»,

Самое интересное, что, несмотря на название, стихотворные подборки там были неплохие (по крайней мере, лучше, чем в «Молодой гвардии»).
К каждой стихотворной подборке прилагалась фотография автора.
Все поэты мужчины или смотрели на фотографа с таким видом, дескать,
Видишь ли, поэзия дело нелегкое, смотри, как жизнь меня потрепала,
Или с задумчивым прищуром глядели куда-то мимо фотографа.
Все женщины походили на Симонову, Санникову или Изварину.
Однажды там опубликовали подборку без фотографии, но с большим заголовком
«Из забывших меня можно составить город».
Детское воображение эта фраза, конечно, поражала,
Но теперь, когда я сам из тех, кто глядит мимо фотографа,
Меня удивляет, как Бродского не порвало от собственного пафоса, когда он придумал эти слова.
Еще подумалось, что он вообразил, будто, слегка прищурившись, произносит эти слова в салуне на Диком Западе, и работница салуна одобрительно улыбается, услышав, что он сказал.
Господи, да из тех, кого я сам забыл, можно составлять области, автономные округа.

Алексей Сальников
2016

Еще одна, о юность, промолчит.

Твердила нет, зачем слова, бери как есть.
Хотела белой скатерти, свечей, фарфора,
теперь всего хватает. В то же время
она лишь кальций под лужайками
Коннектикута, Новой Англии, Уэльса.
И Калифорнии. Как много чаек мертвых
хранит твое дыхание над Беркли.
Как долог взгляд через залив,
как много вспомнится, пока
достигнет небоскребов.
Как мало знанья в нашем разделенном –
историей и океаном, бездна —
дитя обоих. Да, моря слагаются из течей.
История из праха, в этом суть.
Любовь скатерку стелит простыней,
двумя руками приближая песни.
Нам нашу наготу нельзя сносить.
Так много сложено в одном объятии,
здесь столько солнца, зелени и ягод,
подземных льдов и рек, несущих этих
слепых щенят, какими были мы на кончике луча,
в руке судьбы или чего-то больше,
бессмысленного, как всё наше время.
Двоих тебе родить, троих. Отныне
бум океана станет лучшей колыбельной
для наших нерожденных, для меня.
Пересекая небо мерзлотой, когда
решишь мне отогреть свой поцелуй,
вместе с империей отыгранной у стали,
я здесь, я на лужайке камень твой.

II
Одна всегда молчала, как судьба,
курила, думала, два слова иногда обронит,
неизменна, как расплавленная вода.
Звезда ее отлита из свинца.
Беременна, встает у зеркала
и зажигает огненные горы.
И горькую улыбку свирепой рабыни.
В Сокольниках еще звенят ее коньки,
скрежещет тормоз зубчатый и пируэт.
Где истина? В лыжне, бегущей вдоль
сожженных взрывом газопровода берез.
В путях Казанского и Ярославского,
в хорьковой жаркой шубе
Москвы палатной, по бульварам
родным раскиданной. Сережка
отцветшей липы за виском,
столь близко нагота и песнь спартанки.
Как я рубился за тебя, один Господь, один.
В Томилино заборы дачные сиренью сломлены.
Теперь я далеко, где и мечтал, на самом крае
пустыни, лишь; я прикоснулся:
«Такая клятва разрывает сердце».
И солнце в волосах, и эта стать, любовь,
колени, плечи, бедра, этот шёлк.
Здесь горизонт пробит закатом.
Здесь Нил течет, а я на дне, здесь Троя.
Здесь духов больше, чем людей.
Здесь жернова смололи вечность.

Александр Иличевский
"Из судового журнала"
2019

Сил нет, как зима достала.

Молодые тюльпаны лежат бессильно.
Ввела войска и навеки застряла
Как Наполеон Б. в России.

Любовное собирательное
Шепчет: вернись, вернись.
Эмбриональное бессознательное:
свернись, гусеничка, свернись.

Дарья Баранова
aka Belka Brown
2019

В ночи квадратной, тёплый и живой,

Стоит Господь с отвёрткой крестовой
В кармане, в шапке, ожидая чуда,
Когда начнёт трамвай сороковой
По улице побрякивать оттуда.
У тишины костяшки домино
Расставлены, и стоит полотно
Трамвайное подёргать – и повалит,
Запрыгает по чашечке зерно,
И волны, волны поплывут в подвале.
Господь считает в темноте до ста,
Вокруг него различные места
Под фонарями замерли безруко,
Бог неподвижен, и к нему вода
Сочится в сердце с деревянным стуком.

Алексей Сальников
2004

сырее сыра, жёваной промокашки, носа,

более серый, чем дым, свинец, крыса, вода —
снегопад, смыкающий шестерни и зубчатые колёса,
трамвай идущий, налипший на провода.
сидят пассажиры, падает снег, идут моторы,
краснеет надпись «ГК», мужик стоит на углу,
апельсиновое молчаливое пятно светофора
так и остается разбрызганным по стеклу,
по каплям стекольным в шахматном их порядке,
или в беспорядке, или в порядке лото.
похоже, что всё на свете играет в прятки,
да так давно, что и не ищет никто.
но как бы то ни было — каждый глядящий
на это со стороны или изнутри, устав слегонца,
не забывает заводить музыкальный ящик,
читай шкатулку, чтобы всё это двигалось без конца.

2
вот мы стареем, вот мы почти генсеки:
обрюзгшие педы, помятые лесби, неспившиеся гетеросеки,
пожизненные КМС, не только от физкультуры,
кегли, не выбитые раком и политурой.
если требуется кому-то звёздная мера — вот она мера:
Брюс Уиллис, всё более смахивающий на Гомера
Симпсона, стоящего вроде столба соляного или же пыли
типа «d’oh!», «ах ты, маленький...», «у-у, кажется, мы приплыли».
настолько ты старый, что путают с Мережниковым,
что точкой на карте
видишь себя, пробегая рощу, ища инфаркта,
пока снегопад дымится, почти поётся,
смыкая за тобой шестерни, зубчатые колёса.

Алексей Сальников
2006

Давай ронять слова,

Как сад - янтарь и цедру,
Рассеянно и щедро,
Едва, едва, едва.

Не надо толковать,
Зачем так церемонно
Мареной и лимоном
Обрызнута листва.

Кто иглы заслезил
И хлынул через жерди
На ноты, к этажерке
Сквозь шлюзы жалюзи.

Кто коврик за дверьми
Рябиной иссурьмил,
Рядном сквозных, красивых
Трепещущих курсивов.

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб август был велик,
Кому ничто не мелко,
Кто погружен в отделку

Кленового листа
И с дней Экклезиаста
Не покидал поста
За теской алебастра?

Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские страдали?

Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетал на сырость плит
Осенних госпиталей?

Ты спросишь, кто велит?
- Всесильный бог деталей,
Всесильный бог любви,
Ягайлов и Ядвиг.

Не знаю, решена ль
Загадка зги загробной,
Но жизнь, как тишина
Осенняя,- подробна.

Борис Пастернак
из книги "Сестра моя - жизнь"
лето 1917

Слева — звезда из льда,

Черные провода,
Черная полоса облака,
Протянутого оттуда — туда.

Под звездой, проводами и облаком — некий дом,
Втиснутый туда с огромным трудом,
Этот дом, как ни ставь, как ни положи, —
Оконный свет завезли только в верхние этажи.

Небо зеленеет, как бутылочное стекло,
Каждый считает, что в жизни не повезло,
Каждый считает, что он, в сущности, одинок,
Как курильщика во мраке оранжевый огонек.

Алексей Сальников
2019

Его расстреляли в тридцать восьмом или тридцать девятом.

Говорили за то, что он был "самосвятом".
Его рукополагали миряне плюс высохшая десница.
Сегодня такое и в страшном сне не приснится.
Но это было в в храме святой Софии, было впервые.
И ангелы рядом стояли, как часовые.
И святость была как чернила в чернильнице-невыливашке.
Или как похоть в злобном старостильном монашке.
Це було у Києві де ніс Дніпро свою хвилю
від Володимира-князя митрополиту Василю.
Ох, недовго можна було єпископу бути жонатим!
Й де те православ'я с жонатим єпископатом?
Де канони Києва на зразок двадцятого року?
Чи є місце в храмі апостолу чи пророку?
Стоит митрополит перед Христом распятым.
Оба были расстреляны вместе в тридцать девятом.

Борис Херсонский
2019

На рассвете, когда просветляется тьма

и снежинками сна золотится туман,
спят цыплята, овцы и люди,
приблизительно в пять васильки расцвели,
из листвы, по тропинке, за травами, шли
красная лошадь и белый пудель.

Это было: петух почему-то молчал,
аист клювом, как маятником, качал,
чуть шумели сады-огороды.
У стрекоз и кузнечиков - вопли, война,
возносился из воздуха запах вина,
как варенья из черной смороды.

Приблизительно в пять и минут через пять
те, кто спал, перестал почему-либо спать,
у колодцев с ведрами люди.
На копытах коровы. Уже развели
разговор поросята. И все-таки шли
красная лошадь и белый пудель.

И откуда взялись? И вдвоем почему?
Пусть бы шли, как все лошади, по одному.
Ну а пудель откуда?
Это было так странно - ни се и ни то,
то, что шли и что их не увидел никто,-
это, может быть, чудо из чуда.

На фруктовых деревьях дышали дрозды,
на овсе опадала роса, как дожди,
сенокосили косами люди.
Самолет - сам летел. Шмель - крылом шевелил.
Козлоногое - блеяло... Шли и ушли
красная лошадь и белый пудель.

День прошел, как все дни в истечении дней,
не короче моих и чужих не длинней.
Много солнца и много неба.
Зазвучал колокольчик: вернулся пастух.
"Кукареку",- прокаркал прекрасный петух.
Ох и овцы у нас! - просят хлеба.

И опять золотилась закатная тьма,
и чаинками сна растворялся туман,
и варили варево люди.
В очагах возгорались из искры огни,
Было грустно и мне: я-то знал, кто они
красная лошадь и белый пудель.

Виктор Соснора
"Латвиская баллада"
1972

На ебальнике - жестокий траур.

Мое нутро, оно как Шопенгауэр,
Окутанный туманом - London Tower,
Я, как одинокий остров Окинава...

Не долетаю я никак -
Все мое тело растворится в облаках.
Это не моя голова -
В ней мыслей мало, там полный бардак, полный кавардак..
Движимы людьми - мы ими рождены,
За них мы и стрессуем.
Дай деньги, дай мне, а что сердце - таймер, не упомянуем всуе.
Убери от меня эти растения, а то я скурю их все.
Мы замаскируемся, мммм, на хате будем все.
И после все навеселе -
Это вытащит из всех депрессий, знаю по себе.
Это намного лучше, чем скитаться ночью в тишине,
Намного лучше, чем скитаться ночью в тишине.

На ебальнике - жестокий траур, yeah yeah yeah,
Мое нутро, оно как Шопенгауэр, yeah yeah yeah,
Окутанный туманом – London Tower, yah yah yah
Я, как одинокий остров Окинавa, одинокий остров Окинава, yeah yeah yeah.

I flickery, flickery wrist on them.
Темно в моем сердце слишком,
Тебя там давно не слышно -
Я чувствую сильный дистанс,
I can't get you out of my system,
Я скурю последний Winston.
Выкурил, не оставил ни одному человеку в этом доме.
Здесь по-любому никого нет,
Там белый шум на телефоне.
Motherfucker, от таких увечий не спасает даже броник.
Я делаю отсюда ноги, я также быстр, как и Соник.
Под ногами лишь летит земля.
Ты была со мной так искренна.
Между нами лишь стоит стена -
Сука, больше не ищи меня.

Dashxxdash
2019

Говорят, в эту ночь вся вода свята,

и стоит в реке подо льдом
первозданная чернота,
как под белою крышей дом.

Душе навстречу плывет, не спеша,
рыба-ихтиос - символ Христа,
и если не встретит ее душа,
то дальше плывет пуста.

Свисает из проруби леска с крючком,
левее расставлена сеть.
Семенят по снегу священник с дьячком
над прорубью славу петь.

Что море увиде и побеже,
Иордан обратися вспять,
зимы половина прошла уже,
но тому, кто упал - не встать.

Мир лежит во зле средь пустых лесов,
плохо скроен, да крепко сшит.
Вечность заперта на засов
и никто отпирать не спешит.

Борис Херсонский
18-19.02.08

По тебе плачет твой селекционный сперматозоид,

Папа, когда ты переходишь на фотографию на эмали,
Мы убегали, хотя и знали: не стоит,
Их не догонят, нас уже повязали.
Ты задремал в могилке, милей невесты,
Я – на голову пепел и рву рубаху,
Люблю тебя, но ты противник инцеста,
Всё, что осталось мне, – комплексы Телемаха.
Как ни смешно, а всё же смешно нисколько,
Помнить бритьё твоё и майку с трусами,
Как бы то ни было, зеркало однооко
Видит меня теперь только твоими глазами.
Ищет, куда по новой забросить семя,
До остального, ну ладно, помянем всуе,
Требуется обычно некое время,
То, которого, как ты уже понял, не существует.

Алексей Сальников
2004

вон там за Белым морем синий дым -

там мореход построил пароход -
и скальпелем блестящим над брюшиной
он ковыряет в ухе. на плите
вскипает суп куриный и бежит.

а как душа, а где моя душа,
подернутая красным будто спелым,
в ней восьмеро легло из-под ножа,
пока я был глухим и неумелым.

не эта ли приблудная собачка
всё вынула и всю её слизала -
и ей все мало -
и вот теперь в предбаннике скулит
и лижется и ходит за добавкой
и банный веник тащит за собой.

и как ей имя, это ли не смерть,
как ей не сдаться, как не умереть,
пока ответа нету из вьетнама
как мама.

Маша Глушкова
2017

Чадит звезда в стеклянном саксофоне,

изъезжен снег, как будто нотный стан,
косматая Казань, у января на склоне,
зубами клацает: та-та-та-татарстан.

Для нас любовь — количество отверстий,
совокупленье маргинальных лож,
твой силуэт в пальто из грубой шерсти —
на скважину замочную похож,

и полночь — заколоченные двери,
но кто-то там, на светлой стороне,
еще звенит ключами от потери,
та-та-та-та-тоскует обо мне.

Шампанский хлопок, пена из вискозы,
вельветовое лето торопя,
не спрашивай: откуда эти слезы,
смотрел бы и смотрел бы сквозь тебя.

Александр Кабанов
2019

как карина с новым стримом как бумажка двести с крымом как морозный пар градирен

как карина с новым стримом как бумажка двести с крымом как морозный пар градирен
как я сам себе противен
как я сам себе противен

торжество ветвей в глазури. дерево не ищет бури. в окнах пятки интерлюдий
засыпающие люди
засыпающие люди

и на память о поступке на носах у них зарубки. едут медленные сказки
в рождество на остров пасхи.
в рождество на остров пасхи.

древний дух рисует знаки. из могил встают лайфхаки. встань расслабленный и старый.
встань заря над стеклотарой.
встань заря над стеклотарой.

Лев Оборин
2019

Я назначу высокую цену — ликвидировать небытие,

и железные когти надену, чтоб взобраться на небо твое,
покачнется звезда с похмелюги, а вокруг — опустевший кандей:
мы сбежим на свидание в Брюгге — в город киллеров и лебедей.

Там приезжих не ловят на слове, как форель на мускатный орех,
помнишь Колина Фаррелла брови — вот такие там брови у всех,
и уставший от старости житель, навсегда отошедший от дел,
перед сном протирает глушитель и в оптический смотрит прицел:

это в каменных стойлах каналы — маслянистую пленку жуют,
здесь убийцы-профессионалы не работают — просто живут,
это плачет над куколкой вуду — безымянный стрелок из Читы,
жаль, что лебеди гадят повсюду от избытка своей красоты,

вот — неоновый свет убывает, мы похожи на пару минут:
говорят, что любовь — убивает, я недавно проверил — не врут,
а когда мы вернемся из Брюгге, навсегда, в приднепровскую сыть,
я куплю тебе платье и брюки, будешь платье и брюки носить.

Александр Кабанов
"Побег в Брюгге"
2019

Из всех предложенных я выберу одну.

Не ту - кровавую, старушечью - не ту.
Не долгую, а лучше - на ходу.
Упал на снег, рассыпался в звезду.
Но если б можно было выбирать.

А дальше так: обычный русский лес.
Ой, мамочки, как я сюда залез.
Какие сосны, прадед вырос дубом,
А дед - орешником, я этот лес
Целую в листья, корешки и губы.
Здесь можно много: я могу летать.

Но как ужасно ожиданье мертвых:
Они скучают в тёмной древесине
И тянут ветки к тем, кто ходит
В лесу живых, качается, потеет.
Вот если бы у смерти было тело,
Оно бы не могло качаться и потеть.

А я могу краснеть и зацветать.
Наверное, мне вырастать рябиной.
Но лучше волком, а не деревом лежать -
Искать своих, кусать живых, любимых.
Я не умею выбирать.
Я не имею права выбирать.
Но если б было можно.

Максим Жегалин
2019

я говорю тебе не ходи по воде сворачивай не ходи

кипячу чайник кипячусь сворачивай кричу сворачивай – наугад.
я не вижу тебя я не знаю есть ли ты есть ли где-
сзади меня впереди –
друг ли ты мне дорог ли мне друг ли брат.
не ходи говорю туда
не ходи по мокрой воде.

там за лесами горы в лесах живут
красавицы спящие-
во сне поворачиваются на живот
хлеб жуют
смотрят сны про тебя - идущего по воде –
морщат рот
ищут тебя глазами закрытыми - где ты где.
кипячу чайник кипячусь кричу громче весел громче ветра кричу громче всех
вот он вот.
кручу на пальчике нитку так веретено
вертят принцессы в сказках и на бобах-
какая буква выпадет какое имя тебе дано–
живущему у них в снах –
у меня на губах.
нитка кончается - вот оно вот оно.

на букву такую нет никаких имен.
кипячу чайник форточку опечатываю – разглядываю карниз –
вода течет отовсюду, со всех четырех сторон –
в глаза, вдоль ладоней моих, на живот и – по бедрам - вниз.

Маша Глушкова
2005

и каждый бывший возлюбленный

за собой ведет призрачного коня,
на седле которого дорогие ткани как непрожитые годы жизни
смутные тени смущенного времени
сталкиваешься с другим, а значит, с самим собой
прошлым:
той самой хромающей женщиной в коридоре с четками на груди,
по странному посматривающей в окно,
и хочется сказать ей, что все наладится,
на самом деле, она перестрадает саму себя и начнется заново,
как начинается ежесекундно мир.

Егана Джаббарова
aka
Egana Cabbarly
2018

Стол, за которым сидит река, два старика на одном причале,

сыр – это бабочка молока, смех – это гусеница печали,
что происходит в твоих словах: осень, чьи листья, как будто чипсы,
тьма – это просто влюбленный страх, это желание излечиться.

Мы поплавками на сон клюем, кто нас разбудит, сопя носами,
волк, заглянувший в дверной проем, окунь с цветаевскими глазами,
звон колокольчика над волной, новой поэзии сраный веник,
мир, сотворенный когда-то мной, это отныне – пустой обменник.

Вот он стоит на исходе лет, шкаф, предназначенный быть сараем,
в нем обитает один скелет, судя по библии – несгораем,
пьет и отлеживает бока, книги – рассыпались, одичали:
сыр – это бабочка молока, смех – это гусеница печали.

Александр Кабанов
04.11.2018

Еще он не сшит, твой наряд подвенечный,

и хор в нашу честь не споет...
А время торопит - возница беспечный, -
и просятся кони в полет.

Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,
не смолк бубенец под дугой...
Две вечных подруги - любовь и разлука -
не ходят одна без другой.

Мы сами раскрыли ворота, мы сами
счастливую тройку впрягли,
и вот уже что-то сияет пред нами,
но что-то погасло вдали.

Святая наука - расслышать друг друга
сквозь ветер, на все времена...
Две странницы вечных - любовь и разлука --
поделятся с нами сполна.

Чем дальше живем мы, тем годы короче,
тем слаще друзей голоса.
Ах, только б не смолк под дугой колокольчик,
глаза бы глядели в глаза.

То берег - то море, то солнце - то вьюга,
то ангелы - то воронье...
Две вечных дороги - любовь и разлука -
проходят сквозь сердце мое.

Булат Окуджава
1982

ты, - говоришь мне, - не ложись рядом со мной, ступай прочь,

открывай окошки, отдергивай занавески, плачь,
иди по свету лунному, становись точь-в-точь –
точка на небе звездном. рожай дочь –
в дальних краях и странах, где жив ковыль,
где вдох на выдох сбивается, сны - в пыль,
где покосились крыши чужих дач -
рожай детей, отдергивай занавески, плачь.

так утираю слезу рукавом вдоль -
ниже щеки - туда, где дрожит ладонь,
держит ли, отбивает ли такт, издает стук
сердце мое,
падает под каблук, соскальзывает с пальчиков, падает, мнет ковыль –
мальчики. дачники. превращается боль в быль.
занавески бьют по лицу - не отнять рук –
превращаются сны в пыль, превращается быль в боль.

Маша Глушкова
2004

В этой сказке выпало мне подработать Шахерезадой,

Горькоглазой темноязыкой унылозадой,
Полной песка и пепла песка и пепла,
Но по мере свивания текста выросло и окрепло
Тело моих скитаний презентабельным стало скисло
В горечь речь простокваши
Исполнилось квази смысла.

Шахрияр не казни меня.

Не потому что тоже
Как и сотни других, я искала тебя на ложе
Утоляя бореньем воли ночные страхи
Не потому что мне неохота плахи
Вонь почувствовать лезвия и прощанья негу

Не казни потому что со мной по снегу
( что это снег? Он любопытствует но скорее вЯло)
Ты уйдёшь со мною,

Как старое одеяло,
Снег в моем краю желтоват сероват, следами
Испещрён неведомыми,

Как после пожара в дыме
Все хлопочут уже ненужные миру тени,
Снег в моем краю
Обрамленье предел хотений:

Не казни меня.

Пока я говорю
О вулкане-рыбе
О вагине подземной которая вход в Магрибе в усыпальницу демонов
О кошке царице яда,

На тебя проливается морок печаль услада
Утешение
вот ты и слово и вот ты снова
Белый сонный младенец,
Всему основа в тёплом доме что только тобою дышит,
Пёс храпит ,повивальник вышит,
Бабка гладит лицо твоё, мудрая и живая,
От несносной нежности подвывая.

Я ещё говорю
Не казни меня
Лал сияет
Слово невысказанное зияет
Как жемчужину в рот тебе положу за щеку
Как себя в огонь твой
чтоб длился, —
Бумажку щепку

Полина Барскова
2018

Ты подбираешь меня, золотую монету, почти потерянную,

и трешь между большим и указательным пальцами.
Я стараюсь быть новым, пытаюсь даже слегка блестеть.

Ты проверяшь мою изначальную стоимость,
рассматриваешь портрет, отчеканенный на мне:
я вырастаю, почти настоящий император.

Этого недостаточно. Ты склоняешься надо мной,
ударяешь, озабоченно вслушиваешься, я издаю для тебя
свой самый чистый звук, почти без примеси.

Под конец, как опытный меняла,
ты надкусываешь меня: может быть, погнется
это фальшивое золото.

Я тверд, выдерживаю испытание: хоть не золото,
но вполне сносный сплав. Теперь ты можешь
со спокойным сердцем меня потратить.

Dan Pagis. "A New Lover". 1980s
Дан Пагис. "Новый Возлюбленный"
Перевод Alexander Barash

С чужой женой, украв ее у мужа,

ночную водку дружно пили мы,
стаканы поднимая как оружье
от подступающей к окошкам нашим тьмы.

Усталость нас обоих затворила.
Но дождь пошел и я глаза открыл.
Она слова ночные говорила
и я слова ночные говорил.

Но было там одно, одно в предмете
(а дождь все шел, блестя как чешуя),
что оба мы лишь брошенные дети:
она и я, она и я, она и я.

Евгений Вензель
1981

Как я пифийствовал. Но ныне

я не пифийствую. Давно
стал прозрачен, как водка в графине,
чтоб всякий бездельник разглядывал дно.
Я был далек - а стал я - Коломяги.
Я плешь поставил на постой.
И на простецкой вывожу бумаге
простецкое простецкою рукой.

Евгений Вензель
1977

Пресловутая иголка в не менее достославном стоге,

в городском полумраке, полусвете,
в городском гаме, плеске и стоне
тоненькая песенка смерти.

Верхний свет улиц, верхний свет улиц
все рисует нам этот город и эту воду,
и короткий свист у фасадов узких,
вылетающий вверх, вылетающий на свободу.

Девочка-память бредет по городу, бренчат в ладони монеты,
мертвые листья кружатся выпавшими рублями,
над рекламными щитами узкие самолеты взлетают в небо,
как городские птицы над железными кораблями.

Громадный дождь, дождь широких улиц льется над мартом,
как в те дни возвращенья, о которых мы не позабыли.
Теперь ты идешь один, идешь один по асфальту,
и навстречу тебе летят блестящие автомобили.

Вот и жизнь проходит, свет над заливом меркнет,
шелестя платьем, тарахтя каблуками, многоименна,
и ты остаешься с этим народом, с этим городом и с этим веком,
да, один на один, как ты ни есть ребенок.

Девочка-память бредет по городу, наступает вечер,
льется дождь, и платочек ее хоть выжми,
девочка-память стоит у витрин и глядит на белье столетья
и безумно свистит этот вечный мотив посредине жизни.

Иосиф Бродский
посвящение Дмитрию Бобышеву
(год написания неизвестен)

Напишешь стихотворение, похожее на предыдущее,

на обратном пути заглянешь в чужое окно:
ничего не делают, отталкивают, вздыхают,
как всегда, кажутся сном.

Вот так вот и проходит маленькая моя
жизнь – от взгляда тайком
до стихотворения, похожего на меня,
и остается в нем.

Екатерина Симонова
2018

вбегает мертвый господин

он так один

он так один никто не понимает
собака лает

он и хотел бы время удалить
да вот приходится вбегать и снова жить

он так один у смерти на крючке
и гёте гёте в рюкзачке

Александр Скидан
2018

Дождь падает в Тель-Авиве утром в июне.

Падает у меня перед глазами, а не на самом деле.
На темные деревья и придавленные дома на улице Райнес.
Утешительный дождь, как сон в колыбели.

И лицо мокрое от благословения, и губы смяты,
и ступенчатый свет опирается на края зданий.
Тысяча лет перед глазами как день вчерашний,
и прошедший день впитался в выцветшие панели.

Цветение этой любви будто сыпь на предплечье,
мед инжира на языке, и колет в нёбе –
и вся плоть говорит, как телефонный аппарат,
и мнимый дождь своим благом осыпается в теле.

Меир Визельтир
2018
пер. с иврита Александр Бараш

так бабочка хотела быть монахом

как женщина хотела быть семьёй
самоубийца - прахом
земля - змеёй

самозабвенье вымысла и смысла
распятого между сейчас и тут
где радуга над липами повисла
где молятся и числа чтят и чтут

Алексей Колчев
2000е

рабин

рыбин
скажи мне ребе
среди ям и рытвин
облаков хорошо на небе?

щучкой зоркой
хожу а дышать мне нечем
будешь Богу опоркой
вымыслом человечьим

Алексей Колчев
2000е

В доме для инвалидов и бедноты

им иногда устраивают и танцы,
в доме, где говорят вам навскидку «ты»,
кружит старик пожилую соседку Басю.

Держит ее за талию первый класс,
в чистый костюм с рубашкою приоделся,
Басечка, Бася не сводит туманных глаз,
пусть и не лучшее время, а также место.

Сдвинули в аудитории ряд столов
к окнам со шторами из полосатой ткани,
тихо танцуют они средь других миров,
кружатся слепленные пузырьки в стакане.

Черный рояль фирмы «Стейнвэй энд санз» открыт,
пахнет духами и пудрою, пахнет виски,
лампочка на потолке высоко горит,
не растравляй без нужды, брат Баратынский.

Катя Капович
2018

В древности звери и птицы знали греческий и латынь.

Классическое образование было частью природы.
А двуногие в латах прятались за стенами твердынь:
домашние хищные звери лишали себя свободы.

Звенели щитами, кололись копьями, лили с башен смолу,
а если и обучались, то - со скрипом, как говорится,
и души их были брошены во внешнюю мглу,
где не рыщут разумные звери, не летают разумные птицы.

Что этим двуногим известно о гармонии сфер,
о мире, в котором нет ни унижения, ни привилегий?
Запеклись на волчьих зубах Вергилий, Катулл и Гомер,
и в птичьих клювах - Овидий, божественный клекот элегий.

Борис Херсонский
2015

Ах, Вермеер, конечно, умеет, но и с Брейгелем не пропаду,

Рыбаки, будто птицы, чернеют на иссверленном мартовском льду,
Деловитое братство-сиротство. Долгожданный субботний покой.
Волга-Волга – чей вздох раздается над великой мордовской рекой?

Что им бог, безобидным, готовит? Чем поддерживает на плаву?
Для чего они вдумчиво ловят, как любовь, золотую плотву?
Не выпытывай тайны, зануда. Мы и так в этом мире кривом
только ради наскального чуда, ради легкой поземки живем.

А случится озябнуть, бедняжка, - есть на свете и добрая весть.
Есть в кармане стеклянная фляжка, в горле детская песенка есть.
Как велит нам отцовский обычай, вереницей бредем по земле,
возвращаемся с мерзлой добычей. Улыбаемся навеселе.

Бахыт Кенжеев
2018

бывает такое ненастье

такой расселяется свет
что нету корысти и в страсти
и тоньше становится бред

как комья кладбищенской глины
тяжелый так желт Петербург
и старой могилы глубины
тебе раскрываются вдруг

и так это горько и странно
и вместе изведано так
как ночью хватить из стакана
воды где тушил ты табак


Евгений Вензель
1980

Какая житейская радость чужда печали?

Какая житейская сладость не содержит горечи привкус?
Ты забыл, как тебя на руках качали,
как водили к зубному пытались исправить прикус,
как катера стояли на пригородном причале,
как в кадке в гостиной рос старорежимный фикус.

Почему-то очередь в хлебный вспоминается чаще,
или отец перебирает свою картотеку,
урок славянского - "если" переводится "аще",
урок украинского аиста превращает в "лелеку",
народная сказка - медведь выходит из чащи
и молчит, потому что нечего зверю сказать человеку.

И еще ужасный вопрос ты мамин или ты - папин,
и еще боишься приближаться к горбатым старухам,
и еще патефон - Бориса поет Шаляпин,
о кровавых мальчиках - над мальчишеским ухом.
и серый котенок - на предплечье не счесть царапин,
и мутный суп с прозрачным вареным луком.

А сколько было всего - тубсанаторий,
что-то вроде детской любви, которой ты недостоин,.
Скверный кофе, к которому добавляли цикорий,
над вечным адским огнем стоящий бронзовый воин.

Человек с которым не случилось интересных историй
очень счастлив. но чаще - просто спокоен.

Борис Херсонский
2015

Ты хочешь знать: кто я? что я? куда я еду?

Я тот же, что и был и буду весь мой век:
Не скот, не дерево, не раб, но человек!
Дорогу проложить, где не бывало следу,
Для борзых смельчаков и в прозе и в стихах,
Чувствительным сердцам и истине во страх
В острог Илимский еду.

Александр Радищев
1791

Алеет яблоко, бессменная змея

спешит, безрукая, на яловую землю.
Что Дюрер мне? Что делать, если я

не знаю времени и смерти не приемлю?
Я роюсь в памяти, мой хрупкий город горд,
не вдохновением, а перебором нажит

мой топкий опыт, скуден и нетверд.
Где беглый снег, который ровно ляжет
на улицы, ухмылки и углы?

Так грешники в аду, угрюмы и голы,
отводят в сторону сегодняшнюю чашу
во имя завтрашней, но льется серый свет –

ни завтра нет, ни послезавтра нет,
над ямою разносится вороний
крик, на корнях чернеет перегной,

и только детский лепет посторонний
доносится с поверхности земной.

Бахыт Кенжеев
2000е

1. …в политике пиздец. Парад поездки крыш.

Война как норма. Флюс я полоскала содой.
Мой друг, я полагаю, что ты спишь,
Храпя, как мужикам положено природой.

Докладываю: я молюсь за мертвых пацанов.
Хожу в присутствие и все еще мозгами
Не еду, а могла бы.
Стираю и готовлю, как обычно бабы
В широтах наших реагируют на знамя наци и аншлюс:
Презреньем и игнором.
Иронически слежу за общим хором
Политических вилисс.
Копаю схрон, как мышь, ношу туда запасы
И гастарбайтером стою в ночи Ростовской трассы.
Ничто меня не выймет мира из.

Читаю хроники. Листаю сериалы.
И буквы, да и кадры, то черны, то алы.

Я думала о Вас. Я ехала домой.
хотела бы поменее решений
поменьше
чем раздел Польши
(частных размышлений)
Как этот мир не стал бы нам тюрьмой
Народов и последней битвой.
Как сумасшедший с бритвой,
Иду к Иакову во тьме
И тихо меркну от предельных вопрошаний

Дальше больше

Я не в своем естественном уме

Твой город так любим поэтами и вшами
Нацистами Второй, евреями и мертвыми поляками ее
Армянскими, австровенгерскими
Строителями храмов, театров, подземелий и убежищ
И прочими такими пацанами дерзкими
И призраками Красной армии уебищ
Их образами в частных зеркалах
Наемных комнат,
Пугающих моих чувствительных девиц.
И хорошо, что девки ничего потом не помнят:
Ни выраженья личных лиц
Ни тех, кто в Лимбе, ни предателей в котлах

Твой город полон, переполнен смертной жаждой, жатвой.
Смотрю, как вместе с флагами над ним полощется белье.
Мы, женщины, умеем все налаживать средь пепелищ и кладбищ.
Мы вечно лжем и не клянемся никакой мужскою клятвой.
Мы просто не даем вам, если сердце не мое.

2. Как сообщает нам польская эстрада
Через помехи железной завесы
Синего бархата:
Не уезжай из города, не выходи из сада.
Все поэты жиды, ну так и я пархата
Как героиня хроники, провинциальной пьесы.
Девочки все принцессы и жертвы патриархата.
Мальчики все уебища и Дон Жуаны
Путины или Трампы.
Не выходи из комнаты. Не чини своей старой лампы,
Лампы перегоревшей.
Ты увидишь меня чудовищно постаревщей
В сердце моем опознаешь и дыры, и штыковые раны
То, как из недра, ядра выплескиваются ведра
Магмы и лавы
Развоплощаются тонкие нити праны
В уголке боевой славы

Я не склонна считать, что мы правы

Все поэты жиды, так и я не лучше
Все философы были схоластики, и тебе досталось
Все телеведущие склоняются к нарциссизму
Окажи мне, любовь моя, довольно простую милость:
Не смотри на меня при свете дневного солнца
И при софитах оперы и экрана
Я и без тебя все вполне отчетливо вижу

Только не вполне понимаю, что на меня свалилось
И закладываю на этот случай вес походного ранца
В мире снова ничего не изменилось
Та же старая песня про принца и иностранца

Ветки растут, расцветают вишня сирень черешня
Я люблю этот сад, но думаю о нездешнем

Спи как ребенок, покуда парни идут на смерть
И приветствуют точно не Цезаря, а свободу.
Мертвую и живую воду
Проходи, как воин, князь, летописец, смерд.
И да, я думаю о Правобережной.
О том, что мир и беспределен, и широк,
И милосерден, и жестокосерд.
Одна Мария остается грозной нежной.

3. Как будто этот сад закрыт во тьме ветвями
Я все никак не разговариваю с Вами
Как будто цвет один лишь черно-белый
Гравюра XVIII века
В белой дымке тает
Мне Вас чудовищно, ужасно не хватает
Но не пижона и мальчишеского человека
А как примерно одного из предков
С которым был обмен крестами и кровями
Он был отличный поп и хуй веселый

Твой город все стоит молитвами и снами
Со всей своей брусчаткой
И фотографией прелестной, но нечеткой
Где мертвые с живыми, с довоенными перстнями
Браслетами на феерических запястьях
Сидят с вином под старою зеленой лампой
И делят кое-как кольцо всевластья
Я не хочу быть этой психопомпой
Но ей нечаянно являюсь

Смотрю, как ты там пишешь и читаешь
И словно город в белой дымке таешь
Как бабочка во льду
И кукла вуду.
Иди сквозь мертвую живую воду
Служи простому бедному народу,
Как было принято у древних королей.
Ты человек из мрамора. Я человек из стали.
На блокпостах, на пустырях, в дурных местах,
В госпиталях, в бюро, в тревоге и печали
И радости найдешь меня, и я тебя найду,
Как офицера, образа чьего чернее и белей
Старинные граверы Библий не верстали

Елена Фанайлова
#Лисистрата три письма деловому партнеру
апрель 2018

В юности слушал рок-оперу "Джизус Крайст - суперстар",

и подпевал "Осанна", и помнил слова наизусть.
Я помню их и теперь, когда не то чтобы стар,
но совсем не молод, и часто одолевает грусть.

Тогда я смотрел на Христа, как частица толпы,
смотрит на чудотворца или царя царей.
Тогда я был лишь крупицей в горсти крупы.
Теперь я один, потрепанный, бородатый еврей.

Я бы пел, как в юности, но боюсь, что был бы нелеп.
Я бы кричал "Осанна", но боюсь, что сорвусь на хрип.
Тело ослабло и дух, увы не окреп,
в общем, друзья перед вами тот еще тип!

И если мелодии юности вспоминать я не перестал,
даже если мотив не прервался, но жар утих...
Далеко от Христа-Спасителя Джизус Крайст Суперстар.
Но одна и та же толпа поглощает и славит их.

Борис Херсонский
апрель 2016

потерпи - говорили ей - потерпи чуть-чуть

мы не знаем, какому тебя показать врачу
мы не знаем, каких тебе прописать пилюль
потерпи - говорили - не раскисай, наплюй

младший всхлипывал: что мне делать с такой бедой
я отпаивал, как учили, живой водой
перепробовал все колодцы и родники
только легче ей не становится, мужики

средний хмыкал: что ей, братец, твоя вода
я ей новенькую любовь, как учили, дал
думал - выдюжим, хрестоматия-то права
да какое там: сами видите, чуть жива

старший хмурился, всё покашливал да курил
тут сквозное, без шансов, в общем-то - говорил
я бы взялся, да у неё, видать, передоз -
не берёт ни коньяк, ни вискарь, ни другой наркоз

так что ты потерпи - говорили - ты же у нас боец
не придумано для таких, как ты, запасных сердец
не оставлено запасных путей для таких, как ты
мы пойдём - за тобой приглядывать с высоты…

Екатерина Егоренкова
2018

Мы, не обученные ничему,

кроме стыда, хождения по струне,
страха, вины, ответа "по кочану",
вынуты в наспех выданной нам стране.

Стрёмная наша такая феличита, —
и тишина сбегала от нас, визжа.
Мы, не умевшие ни черта,
но жаждущие любить и уничтожать,

каждый — пока ещё чистый весенний лист,
каждый в школьном портфеле хранит свой склад:
карикатуры на вышестоящих лиц,
письма, где порнография и тоска.

Наш ли в подъезде звенит запрещённый смех,
наши ли там признания выбиты вкривь и вкось?
Вспомни, какой хирургический страшный свет
нас прошивал насквозь.

Битое стекло, но красивый скол.
Солнечный круг на стене тюрьмы.
Соедини мясорубку и калейдоскоп —
это и будем мы.

Гарри Гудини, сбегающие из вины,
нежные, не сглаживающие углов;
даже не подозревавшие, как вредны
и насколько иначе всё быть могло,

с самого утра уже на ножах, —
тут не до чашки чаю, когда война.

Как же мне нас, тогдашних, сегодня жаль,
как я завидую нам.

Екатерина Михайлова
2018

На закате трава подробная, как у Уайета,

сердце лепечет : ну, хватай это, не забывай это,
радуйся сочетанию редкому.
Сердце моё, есть запомнить что, но нет – кому;
кто обернётся взглянуть на эти края?
Буду ли это я? нет, это не буду я,

потому что не будет никакого "потом ещё",
и быстрее, чем память, исчезнет помнящий,
и не важно, где – на море, в пути, в кровати ли,
отнимаются не сокровища, а обладатели;
самое себя не впишешь себе в завещание,
так что даже прощание – оно не вполне прощание,
потому что мёртвый, оставив нас, никуда не достиг;
это то, что не может вместить язык :

речь сама предполагает присутствие двух,
и у каждого чтобы слова и слух;
как цветущее желанно существам жужжащим,
сказуемое нуждается в подлежащем,
а не в предлежащем, безгласном и бездыханном.
Вся фольклорная загробная чепуха нам
дана в утешение; благонамереннейший из обманов –
попытка устройства в гробу карманов,

контрабандой, во ртах – монет;
есть ли в этом смысл? конечно, нет,
потому что у Стикса всего один берег;
солнце садится здесь, касаясь лучами Америк,
но нам во тьме нет дела, что где-то пришла заря;
вот и плачет бог у могилы Лазаря,
сам придумал смерть, и сам на неё сердит,
открывайте, кричит, плевать, что уже смердит,

он кричит в темноту, отменяя порядок свой :
выйди вон, ты мне нужен живой, живой.

Александр Маноцков
2018

Туда где горит как сухая трава

Весенняя зимняя вишня
Где все до единого вышли слова
А Вика и Костя не вышли
Идут по дороге четыре волхва
Неслышно.

На первую встречу на праведный суд
На траур не нужен по роже
Несущие стены неслышно несут
Насущного хлеба дороже
Идут и не плачут идут и не ссут.
Негоже.

И нет ты наказан смотри мне в глаза
И дома сиди я сказала
В Сибири цунами и в марте гроза
И ключ от того кинозала
И главного по и ответственных за
И зама.

И правому слово и пеплу вода
И мертвому сыну припарка
На те карусели на те провода
На угли того зоопарка
На всех аварийная светит звезда.
Неярко

Женя Беркович
2018

Между небом и землей

Песня раздается,
Неисходною струей
Громче, громче льется.
Не видать певца полей -
Где поет так громко
Над подруженькой своей
Жаворонок звонкий?

Ветер песенку несет,
А кому - не знает.
Та, кому она, - поймет,
От кого - узнает.
Лейся ж, песенка моя
Песнь надежды сладкой:
Кто-то вспомнит про меня
И вздохнет украдкой.

Нестор Кукольник
1840

Oh, can't anybody see -

We've got a war to fight.
Never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong
From this moment?
How can it feel this wrong?
Storm, in the morning light
I feel,
No more can I say
Frozen to myself.
I got nobody on my side,
And surely that ain't right,
And surely that ain't right.
Oh, can't anybody see -
We've got a war to fight.
Never found our way,
Regardless of what they say.
How can it feel this wrong
From this moment?
How can it feel this wrong?
How can…

Geoff Barrow and Beth Gibbons
aka Portishead
"Roads"
1994

Ножи Бодхисаттвы заточены впрок -

им нет объясненья.
Ножи Бодхисаттвы делают дело беззвучно, как снег.
Там, где был весенний рассвет,
- пыль запустенья.

Но голос продолждает ззвучать,
как будто бы мы еще здесь.

Нас не найти,
- не осталось даже сломанной ветки.
Нас никогда не найти
- отражение звезд на воде.

Указывали путь,
нас вел за руку ветер.
Но вот ветер стих,
и следов никто не сможет найти в темноте.

Есть имя, которого
не смеет коснуться дыханье.
Светлее, чем свет,
древней, чем начало начал.
Мы шли по последней черте,
за которой - молчанье.
Нас больше нет, но
имя продолжает звучать.

Борис Гребенщиков
"Ножи Бодхисаттвы"
из альбома "Время N"
2018

9 ноября 1911 года Нина Ивановна Петровская

уезжает в Италию. Ее провожают:
Ходасевич (трезвый), Брюсов (с коньяком),
сам коньяк – последний здесь навсегда, прощание тоже навсегда,
ноябрьский газово-голубоватый воздух,
паровозный пар, запахи привокзального буфета, скорого снега,
слова «бедная, бедная, бедная»,
никем не произнесенные вслух,
потому что и так все ясно, и уже все равно.

Так заканчивается путешествие Нины Ивановны Петровской
по ее личной внутренней московской Монголии и
наконец начинается настоящая жизнь,
непочтительная дорога в почтительное небытие:
эти клоповные гостиницы с номерами на пятом и шестом этаже,
черное платье, протертое и лоснящееся на локтях,
цветущие каштаны в Париже,
шитье мужского белья ночами напролет,
алкоголь, много алкоголя, спасибо тебе, алкоголь, за то, что ты есть,
за то, что есть хотя бы ты,
белый порошок забытья,
золотой порошок наступающего утра,
Рим ликующий, похожий на разломленную кукурузную лепешку,
попрошайка-Варшава, вальсировать в стоптанных ботинках,
Подайхристаради, как я тебя ненавижу, помню,
как хочу увидеть, как не хочу больше встретить тебя никогда,
и я пишу тебе, чтобы ты знал,
что ненавидеть тебя так же прекрасно, как и любить:
внутри становится горячо и багрово,
каждое письмо к тебе –
палец, истыканный ржавой булавкой,
нужно бы вымыть голову, выстирать бельё и чулки,
поесть, зачем поесть?, что такое – «есть»?,
засохший кусочек сыра, так и не заваренный чай, открытый газ,
спасибо тебе: за то, что ты был, спасибо тебе
за то, что меня наконец нет,
за то, что слов более не осталось, наконец все ясно,
поэтому уже все равно.

Февраль, похожий на влажную свежую гуашь на сухом языке,
на бедную фиалку в окне напротив.

Екатерина Симонова
2018

Третий раз тебе повторяю,

верни мне мать.
я вспорю твоё брюхо, напихаю камней и веток.

Рыба бьется, как рыба об лёд,
объясняет и так и этак,
но сдается и понимает, что проще дать.
Не отпустишь на волю старуху добром,
ну что ж —
брось под печь моё слово, спи себе на полатях.
Слышь, она придёт не одна, ты готов принять их?
Всех ли знаешь ты, недоумок, кого зовёшь?

Он врывается в избу,
рукавом утирая лоб,
вносит запах браги и пота -- дух человечий.
И швыряет в подпечье косточки щучьей речи,
щучью песню мычит в теплый зев,
свиристит в хайло.

К ночи печка проснётся, застонет и задрожит,
отзываясь на странный стрёкот в далекой чаще:
и родит их — в золе и глине, слепых, молчащих —
одного за одним, дымящихся, как коржи.

Завизжат невестки, братья выкатятся, бранясь.

Первой встанет она,
или некто в её обличьи,
вскинув тощие руки, вертя головой по-птичьи,
выдыхая с кошмарным хрипом мальков и грязь.
За спиной отец -- опалённая борода.
Следом старшие сёстры -- беззубы, простоволосы.
И десятки других: все, как он, черны и курносы,
держат копья, кирки и клещи, серпы и косы.
Ходят, шарят ладонями, трогают всё без спроса,
кружат, мнутся, зудят, как осы,
скрежещут “дай”.

Он влезает на печку, спасаясь, как от реки,
от кишащих внизу голов, и локтей, и пальцев.
Печь срывают с помоста под хохот "пора купаться"
и выплескивают во двор, как мосол с водицей,
выбив дому родному и рёбра, и позвонки.

Поднимают на плечи, покачивая, несут,
подминая случайно встреченных на дороге.
Все: поеденные чумой,
порубленные в овраге,
изведенные голодом,
смолотые в остроге,
отравившиеся полынью,
угодившие в полынью.
Дура, просто верни мне мать.

Все шагают к царю --
немного потолковать.

Дана Сидерос
2017

Песни нелюбимых,

Песни выброшенных прочь,
Похороненных без имени,
Замурованных в ночь,
Песни перечеркнутых,
Песни сброшенных на лед -
Песня больше не нужных
звучит здесь,
Не перестает.

У нас хорошая школа -
прикуривать от горящих змей,
Вырвать самому себе сердце,
Стать еще злей,
Держать голову под водой,
Не давать делать вдох,
Не обламывать лезвие
после удара, потому что с нами Бог.

Наступи на стакан, если он выпит.
Голову в петлю и с вещами на выход.
Господи, открой мне тайны бытия -
Посмотри мне в глаза
И скажи, что это воля Твоя.

Можно долго ждать солнце,
Глядя слепымы глазами в зенит.
У нас внутри был хрустальный колокольчик -
На него наступили, он больше не звенит.
Эта музыка старей, чем мир,
Она нелепа и смешна,
Но я буду танцевать под нее,
Даже если она не слышна.

Ласковой душе -
Железное платье.
Кровью на песке:
"Все люди братья".
Мне больше не нужны Твои
Тайны бытия -
Просто посмотри мне в глаза
И скажи, что это воля Твоя.

Борис Гребенщиков
"Песни нелюбимых"
из альбома "Время N"
2018

Дорога в будущее вымощена яхонтом,

И мы шагаем крестным ходом, все в белом.
Все было светло, но нас сорвало с якоря,
И нет гарантии, что кто-то уйдет целым.

Под каменным небом - железная земля.
С веселой песней легче сгинуть средь метели.
В книгах написано, что все было зря,
Но нет ни слова про то, что на самом деле:

Темный, как ночь,
темный, как ночь.
Мы шли к тому, кто светлей всех на свете,
А он --
Темный, как ночь.

Налиты кровью глаза.
Тяжелая свинцовая муть.
Они разбудили зверя -
Он кричит, он не может уснуть.

Душа на вынос - святое нараспашку,
На полной скорости не так больно.
Уговори меня, что все не так страшно,
Угомони меня - я не могу кричать больше.

Темный, как ночь,
темный, как ночь.
Мы шли к тому, кто светлей всех на свете,
А он --
Темный, как ночь.
темный, как ночь.
Мы шли к тому, кто светлей всех на свете,
А он --
Темный, как ночь.

Борис Гребенщиков
"Темный, как ночь"
из альбома "Время N"
2018

У каждой темноты московской

иль петербургской — есть дворы,
есть улицы,
но заткнут пробкой
какой-то угол до поры.
Вы — нежности дворы,
к вам снег идет,
над вами все невидимы фонтаны.
Без воли, без желанья — мне сто лет,
но до сих пор
в глазах
темнеет рано.

Ксения Букша
2018

Ничто из того, что было сказано, не было существенным,

Мы на другой стороне.
Обожженный дом в шинкаревском пейзаже.
Неважно куда, важно - все равно мимо.

Не было печали, и это не она.
Заблудившись с обоих сторон веретена,
Я почти наугад произношу имена:
Действительность по-прежнему недостижима.

Я открывал все двери самодельным ключом.
Я брал, не спрашивая - что и почем.
Люди не могут согласиться друг с другом практически ни в чем.
В конце концов - это их дело.

Мне нужно было всё, а иначе - нет.
Образцовый нищий у Галери Лафайет;
Я смотрел на эту ветку сорок пять лет,
В конце концов, она взяла и взлетела.

Словно нас зачали во время войны,
Нас крестили именами вины.
И когда слова были отменены,
Мы стали неуязвимы.

Словно что-то сдвинулось в Млечном Пути:
Сняли с плеч ношу, отпустило в груди.
Словно мы, наконец, оставили позади
Эту бесконечную зиму...

Борис Гребенщиков
"Ветка"
из альбома "Соль"
2014

Мы съехали с Макдугал в середине зимы -

Моя подруга из Тольятти, я сам из Костромы.
Мы бы дожили до лета, а там секир-башка,
Но в кокаине было восемь к трем зубного порошка.
Пришлось нам двигать через люк
При свете косяка.
Она решила ехать в Мекку, я сказал: пока.

Не помню, как это случилось, чей ветер дул мне в рот.
Я шел по следу Кастанеды - попал в торговый флот
Где все матросы носят юбки, у юнги нож во рту,
И тут мы встали под погрузку в Улан-Баторском порту.
Я сразу кинулся в дацан - хочу уйти в ритрит,
А мне навстречу Лагерфельд,
Гляжу - а мы на Оксфорд-стрит.

Со мной наш боцман Паша, вот, кто держит фасон:
На нем пиджак от Ямамото и штаны Ком Де Гарсон,
И тут вбегает эта женщина с картины Моне,
Кричит: у нас четыре третьих, быстро едем все ко мне.
У них нет денег на такси, пришлось продать пальто -
Клянусь, такого в Костроме еще не видел никто.

Вначале было весело, потом спустился сплин,
Когда мы слизывали слизь у этих ящериц со спин.
В квартире не было прохода от языческих святынь.
Я перевел все песни Цоя с урду на латынь.
Когда я допил все, что было у них меж оконных рам,
Я сел на первый сабвэй в Тируванантапурам.

И вот мы мчимся по пустыне, поезд блеет и скрипит,
И нас везет по тусклым звездам старый блюзмен-трансвестит.
Кругом творится черт-те что - то дальше, то вблизи:
То ли пляски сталеваров, то ли женский бой в грязи.
Когда со мной случился двадцать пятый нерный срыв,
Я бросил ноги в Катманду через Большой Барьерный Риф.

И вот я семь недель не брился, восемь суток ел грибы.
Я стал похож на человека героической судьбы.
Шаманы с докторами спорят, как я мог остаться жив,
Но я выучил суахили и сменил культурный миф.
Когда в село войдут пришельцы, я их брошу в тюрьму -
Нам, русским, за границей иностранцы ни к чему.

Борис Гребенщиков
"Афанасий Никитин буги, или Хождение за три моря"
из альбома "Бесппечный русский бродяга"
2006