Кому-то лучше даются согласные, у кого-то гласные ясней.

Ее нельзя было обойти вниманием, она смеялась во сне.
Я подумал: как легко вгрызается в кожу, не зная, что тело под ней мое.
Если она когда-нибудь проснется – узнать бы, как зовут ее.
Узнать бы, откуда она пришла, и куда возвращалась в ночи,
кто живет за теми дверями, от которых у нее ключи,
почему она ничего не может вспомнить, и откуда в ней все это знание.
Проверил бы наряд ее карманы – кто-то точно получил бы новое звание.
Если бы она писала воспоминания о любой из полученных ран,
ее книга имела бы такой же успех, как тора или коран,
мужчины читали бы эту книгу, чувствуя свою вину,
и жгли бы ее на площадях столицы перед тем, как начать войну.
Мужчинам не стоит знать о последствиях, причин достаточно всем.
Когда наконец им дается все, они наполняют его ничем.
Когда они говорят об общем, о своем у каждого речь.
С ними лучше молчать о будущем, настоящее бы уберечь.
Но она просыпалась, и все как раз начиналось тогда.
Она хорошо держалась на исповедях, на допросах и в зале суда.
Говорила что лучше в руках оружие, чем кресты в гербах.
Когда выговаривала слово любовь, я видел кровь у нее на зубах.
Берегите ее, ангелы, берите под свое легкое крыло.
Скажите, пусть хранит покой, если снова в пике снесло,
пусть оставит себе мои рукописи, мелочь и курево под рукой,
и кстати, спросите при случае, помнит ли, кто я такой.
* * *
Декому краще вдаються приголосні, декому голосні.
На неї не можна було не звернути увагу – вона сміялася уві сні.
Я подумав: вона так легко вгризається в шкіру, не знаючи, що ця шкіра моя.
Якщо вона коли-небудь прокинеться – добре було б дізнатись її ім’я.
Добре було б знати, звідки вона прийшла й куди поверталась вночі,
хто живе за тими дверима, до яких підходять її ключі,
чому вона нічого не може згадати й звідки в неї всі ці знання.
Якби наряд перевірив її кишені – хтось би точно отримав нове звання.
Якби вона почала писати спогади про кожну з отриманих ран,
її книга мала б такий самий успіх, як тора або коран,
чоловіки читали б цю дивну книгу, відчуваючи власну вину,
і палили б її на площах столиці, перш ніж почати війну.
Чоловікам не варто знати про наслідки, їм достатньо причин.
Коли їм, зрештою, дається все, вони наповнюють його нічим.
Коли вони говорять про спільне, вони мають на увазі своє.
З ними краще не говорити про те, що буде, щоби не втратити те, що є.
Але вона прокидалась і все починалося саме тоді.
Вона добре трималась на сповідях, на допитах і на суді.
Вона говорила, що краще зброя в руках, аніж хрести на гербах.
Коли вона вимовляла слово любов, я бачив кров на її зубах.
Стережіть її, янголи, беріть під крило легке.
Скажіть їй хай зберігає спокій, коли входить в чергове піке,
хай залишить собі мої рукописи, моє срібло й моє пальне,
до речі, спитайте її при нагоді, чи вона взагалі пам’ятає мене.

Сергій Жадан, из книги “Життя Марії"
2015

Сергей Жадан, из книги "Жизнь Марии"
Перевод Алексея Цветкова
2016

Как, не ударясь в крик, о фанерном детстве,

бетонном слоне, горнистах гипсовых в парке,
творожном снеге Невы, небе густейшей заварки,
о колоколе воздушном, хранившем меня?
Вечером мамина тень обтекала душу,
не знала молитвы, но все же молилась робко.
В сети ее темных волос - золотая рыбка,
ладонь ее пахла йодом... сонная воркотня.

Всей глубиною крови я льну к забытым
тем вавилонским пятидесятым,
где подмерзала кровь на катке щербатом,
плыл сладковатый лед по губам разбитым.
Время редеет, скатывается в ворох,
а на рассвете так пламенело дерзко,
и остается - памятью в наших порах,
пением матери на ледяных просторах,
снежными прядями над глубиною невской.

Елена Игнатова
2004

Вечерней влагою полна листва,

на лбу - невидимая паутина,
легко и сонно падают слова,
которыми укачиваю сына.

Едва пошевелюсь, как тень моя
скользит через дорогу. Там соседи
на лавке. Льется жизнь через края
в томительной и стройной их беседе.

Младенец спит. Он сыт и невесом,
он муравьям рассыпал погремушки.
Настал тот час, когда особый сон
с усталым телом сращивает душу
бессмертную...
В траве ворчит гусак,
сползает паутина на ресницы...
Хозяин - в доме. Бог - на небесах.
И хлебный ангел всей деревне снится.

Елена Игнатова
"Стихи сыну"
1972

В любви несчастной есть избыток света

и царственная горечь. Столь нелепы
смиренье, ожиданье и мольбы,
и унижение так театрально —
не уломать, не умолить судьбы.

В любви несчастной есть придонный свет,
и не сорвется одинокий голос,
заслышав отклик. Целый мир, как полость
рапаны — моря шум, но моря нет.

О, одиночества голубизна,
чужого счастья рабская галера,
и человек с лицом легионера
все так же снится...

Елена Игнатова
1986

На болотистой почве

в обветшалых домах
сельсовет или почта,
баня или сельмаг.
Выше — теплая туча пожелтела с краев...
Я не знаю, что лучше —
это детство мое.

Там пространство раскрыто,
как пустая ладонь,
небо к ночи налито
золотою водой,
кротко потными лбами,
словно дети к окну,
избы, клети и бани
припадают к нему.
Их землею заносит,
прибирает во тьму, и никто не прокосит
путь к крыльцу моему.

Елена Игнатова
1974

"Обоз мохнатый по реке скользил, - твердит Овидий, -

и стрелы падали у ног, а геты пили лед..."
Изгнанничество, кто твои окраины увидит,
изрежется о кромку льда и смертного испьет.

И полисы не полюса, и те же в них постройки,
и пчелы те же сохранят в граненых сотах мед,
но с погребального костра желанный ветер стойкий
в свои края, к своим стенам пустую тень несет.

Нас изгоняют из числа живых. И в том ли дело,
что в эту реку не глядеть, с чужого есть куста...
Изгнанничество, в даль твою гляжу остолбенело,
не узнавая языка. И дышит чернота.

Елена Игнатова
1994

Виноват, - говорит хасид, -

Юля Идлис во мне горит,
Маша Галина светит мне в полный рост
и Лена Михайлик слова говорит со звезд.
Я уже не бульвар в Егупце, не улица в Днепропетровске,
я стал Дерибасовской, на которую не свернет
реб Зеев Евгеньевич, ушедший в дальний поход
за святой Марусей с песенкой про папироски.

Еще гетто не погибло покуда мы живы
что навеки потеряли мечом отвоюем

Виноват, - отвечает ушлый один литвак, -
мир вокруг распадается, невидимый ключ вырубает ток,
пламя свечей ложится, кегли падают, шар каждому метит в лицо,
те, кто дарили кольца, нас не связывают в кольцо.
Есть то, о чем и Введенский не знал заранее:
молодежь с ясными лицами марширует по площадям,
заходит в дома с галантным вопросом: «Patria o muerte, madam?»,
забывая сжечь у входа табличку: «Srebrowanie i niklowanie».

Еще гетто не погибло покуда мы живы
что навеки потеряли мечом отвоюем

Виноват, – комментирует грустный папаша Блум, -
я увез бы ребенка, но сирены идут на ум,
чрез двенадцать лет над Троей вырастет страх,
дребезжа и качаясь, как корвет на чужих ветрах –
и раввин в его трюме, считая себя Ионой,
увидит покинутый город над лестницей у воды,
и как на побелевшей траве по утрам проступают следы,
и что цвет их – охристо-черный, а не зеленый.

Еще гетто не погибло покуда мы живы
что навеки потеряли мечом отвоюем

Виноват, - продолжает хелемский меламед, -
я учил смешных детей выходить на свет,
и теперь смотрю, как сверкает речка у старых ив –
они давно убежали купаться, меня не спросив,
а у меня уроки уже впечатались в кожу.
Но когда загорится их прóклятый вертоград
посреди другого восстанья, откатывающегося назад,
засыпающего в подземной трубе на холодном ложе –
я боюсь очутиться в центре, где наших нет,
где на улицах патрули не из новых французских газет,
а из старых, - и это совсем не одно и то же.

Еще гетто не погибло покуда мы живы
что навеки потеряли мечом отвоюем

Виноват – говорит православный арабский ксендз, -
у нас тут в деревне хотят ввести беспроцентный ценз.
Я им пытался объяснить,
дескать, вы не христолюбивое воинство, а неквалифицированное большинство,
а они улыбаются и говорят «спасибо», что хуже всего.
Мои учителя тоже уходят туманным лугом.
Так, общаясь, они впятером составляют миньян,
ибо у каждого – две души, обугленных по краям,
смотрят на небо и говорят друг с другом.

Еще гетто не погибло покуда мы живы
что навеки потеряли мечом отвоюем

Илья Кукулин
2009

На море дача. Разлитая чача. Мяуча и хрюча,

цокая и громыхая (меняют баллон в гараже?
ёж и консервная банка? лопнула статуя?),
ночь козырнула ракетой и сетью цвета зелёнки
сграбастала воздух.
В результате перестрелки
вертолёты гулкие, как пещеры,
бэтээры и векторные приказы
сразу исчезли,
лишь провода
торчат из углов, словно рачьи усы...
Он остался один
на стуле (такой же в гробнице Тимура у билетёрши),
куда убежишь? - только в собственный череп,
подобно спирту.
От солдат - коромысла мочи на стенах.
Хлам повсюду. Где утренняя поверка?
Копошится зелёное море в зелёных евгленах,
золотистая корка на гребне волны, как фанерка.
Сила уходит через распахнутые ворота.
Сила уходит, являясь тому, кто зряч,
в виде короны на моментальном фото,
где в молоко угождает теннисный мяч.
На вертикаль соскальзывают щеколды.
Сила уходит... Крики чаек, скрип.
Всюду вечность мелькает, и от этой щекотки
задыхается время и выбранный мною тип.
Когда покидала сила зёрнышко на столе,
подымался уровень моря и в окнах - танкеры.
- Вставай, - он услышал, а снилось, что на осле
он в город въезжает. - Вставай, занимайся панками!
Он видит шествия многорогие.
Густая обволочь перед ним, не проснуться никак.
Скользят они черепными коробками.
Хохол, как вставленный финак.

Дача. Гордый кот, как намытый прибоем. Акула
рядом. Меж ними ни духа, ни сна.
Вспомни, начальник, как грело мерцанье посула, -
юность, ватага Катулла, загадка вина!
Можно махнуться любимыми в этом Египте
или заочно для кайфа - скелетами,
может быть, станет политика гибкой,
но продолжал он указами драться с памфлетами.
Раньше был воздух рук вокруг, хоры с подносами,
с отвесными косами, напоминающими сверло,
врачи со шприцами, пионерки с розами,
таблетки японские, чтоб не развезло,
было в походке - высокомерие,
переходящее в сон по секундной стрелке,
и - спортсмен! - он ковал водяные перья,
царуя на глиссере по заводи мелкой.
Когда выбегал он к оленю, ножами обросши,
мешкал олень, планом спасенья ветвясь,
потом делал так, словно хлопал в ладоши,
- паф! - обрывая связь
с небом, выкидывая колени, копыт клеммы,
шлёп по голени! - ну, танцор!
А он ценил в себе Голема,
заводную рубаху, снятую с отцов.
Надо было точку ставить, а он - запятую.
Как пятка падающего колосса
за собой оставляет, - именно такую.
Он поставил её во имя прогресса.

А теперь вокруг пальца обводит его вода,
исказясь, от него отвернулись камни,
цепь логическая - их гряда
исключает его (и этим близка мне).
И его наушница - леди Макбет -
в одеждах из золотой копирки,
ненавидит его, но как бы
жалеет и подбавляет спирта.
От него отвернулась стенобитная молодёжь,
его свет не замечает, звезда не кусает,
всякий атом, что был на него похож,
теперь похож на другого, ему - осанна...

Сила уходит... Когда уходил Леонардо,
в обмен насыщались народы, пейзажи щедро,
его пропускали в себя оболочки и ядра,
как сфера пытливая, он прогибался от ветра,
наделяя величием свет, дирижабли, луны,
он шёл, будто против взбешённой форсунки,
шёл в гору, и словно собою натягивал струны,
и осуществлялись ореховые рисунки...

Притормозись. Остановись. Поймай центр.
Зафиксируй его, и тогда тронешься с места.
Шоссе поблескивает, как мечтательный пинцет.
Вечность - только начало уже завершённого жеста.
Вспомни утреннюю, дымчатую, непуганую пойму,
и кристаллы красот от выпаренных богов,
где кусаки кочуют (только внешне спокойны),
от наследных красот изнывая - их жребий таков.
Гравитация - вот кто! - нас держит на привязи.
В чуткой схваченности шелохнёшься едва.
Путь сговорчив, а всё же не смог тебя вывезти.
На бетонках отчизны изваян твой нрав и права.
Как пузырь, оболочкой боясь наколоться на радиус,
гравитация бродит вокруг тебя, ожидая,
что ты выпрыгнешь в небо, светясь и радуясь,
предаваясь ему и с ним совпадая.

Гравитация ждёт своей части природы,
чтобы выпрямить нам прямизну осанки.
Учащает обороты. Набрякает луна с изнанки.

Он застыл на веранде. Группа каштанов.
На столе дорогой атлас ветер листает.
Колотясь в разнобое масштабов,
один и тот же план туда-сюда летает
меж небом и страницей, будто картошка,
которую подбрасывают, остужая.
На каждой странице - одно и то же:
дача: маленькая, большая.
Слышишь, осколки стеклянных галерей,
каблуки, моторы, челюсти тлей...

АЛЕКСЕЙ ПАРЩИКОВ
"ДАЧНАЯ ЭЛЕГИЯ"
1989

Возьми лишь самое нужное.Письма – да.

Возьми лишь то, что сама понесешь туда.
Возьми рушники и иконы, серебряные ножи,
деревянные распятья, золоченые муляжи.

Возьми хлеб и овощи, потом ступай.
Мы уже никогда не вернемся в этот край.
Мы уже никогда не увидим свои города.
Письма – все. До последнего злобного, да.

Нам уже в ночных ларьках ничего не купить.
Из сухих колодцев нам никогда не пить.
На знакомые лица нам уже не взглянуть.
Мы с тобою беженцы. В ночь пролегает путь.

Нам с тобой бежать по подсолнуховым полям.
Нам спасаться от псов, ночевать в хлеву как волам.
Нам ладонями черпать воду, жить в лагерях чужих,
нам дразнить драконов со знамен боевых.

Друзья не вернутся, ни ты – под родимый кров,
не будет задымленных кухонь, привычных чинов,
не будет сонного света уличных фонарей,
не будет зеленых долин и пригородных пустырей.

Будет распухшее солнце в плацкартном окне,
холерная яма, известь с краями ее наравне.
Будет кровавая обувь на женских ногах,
измученные караулы в пограничных снегах,

подстреленный почтальон со своим порожним мешком,
священнику крюк под ребро с беззаботным смешком,
кладбищенская тишина, гомон комендатур,
списки жертв, отпечатанные без корректур,

бесконечные, не напасешься времени на
ежеутренний поиск: увидеть свои имена.

Сергей Жадан
2016
Перевод Алексея Цветкова

Я назначу высокую цену - ликвидировать небытие,

и железные когти надену, чтоб взобраться на небо твое.
Покачнётся звезда с похмелюги, а вокруг - опустевший кандей:
мы сбежим на свидание в Брюгге - в город киллеров и лебедей.
Там приезжих не ловят на слове, как форель на мускатный орех.
Помнишь Колина Фаррелла брови? - Вот такие там брови у всех.
И уставший от старости житель, навсегда отошедший от дел,
перед сном протирает глушитель и в оптический смотрит прицел:
это в каменных стойлах каналы маслянистую пленку жуют,
здесь убийцы-профессионалы не работают - просто живут,
это плачет над куколкой вуду безымянный стрелок из Читы;
жаль, что лебеди гадят повсюду от избытка своей красоты.
Вот - неоновый свет убывает, мы похожи на пару минут:
говорят, что любовь убивает, я недавно проверил - не врут.
А когда мы вернемся из Брюгге навсегда в приднепровскую сыть,
я куплю тебе платье и брюки, будешь платье и брюки носить.

Александр Кабанов
"Побег в Брюгге"

Здесь лошадь смеялась и время скакало.

Река входила в дома.
Здесь папа был мамой,
А мама мычала.
Вдруг дворник выходит,
Налево идет.
Дрова он несет.
Он время толкает ногой,
Он годы пинает
И спящих бросает в окно.
Мужчины сидят
И мыло едят,
И невскую воду пьют,
Заедая травою.
И девушка мочится стоя
Там, где недавно гуляла.
Там, где ходит пустая весна,
Там, где бродит весна.

Геннадий Гор
Июнь 1942

Что-нибудь о тюрьме и разлуке,

Со слезою и пеной у рта.
Кострома ли, Великие Луки —
Но в застолье в чести Воркута.
Это песни о том, как по справке
Сын седым воротился домой.
Пил у Нинки и плакал у Клавки —
Ах ты. Господи Боже ты мой!
Наша станция, как на ладони.
Шепелявит свое водосток.
О разлуке поют на перроне.
Хулиганов везут на восток.
День-деньской колесят по отчизне
Люди, хлеб, стратегический груз.
Что-нибудь о загубленной жизни —
У меня невзыскательный вкус.
Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди.
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
Кружит ночь из семейства вороньих.
Расстояния свищут в кулак.
Для отечества нет посторонних,
Нет, и все тут — и дышится так,
Будто пасмурным утром проснулся —
Загремели, баланду внесли, —
От дурацких надежд отмахнулся,
И в исподнем ведут, а вдали —
Пруд, покрытый гусиною кожей,
Семафор через силу горит,
Сеет дождь, и небритый прохожий
Сам с собой на ходу говорит.

Сергей Гандлевский
1984

Притормози слегка, раскручивая глобус:

Вот – море, вот – река, полей кривой отрез,
Старухи едут в рай, набилися в автобус,
Водитель ждёт старух, кондуктор ждёт чудес.
Прекрасно и легко всё в этой мизансцене –
Их лица не видны, но пёстро от платков,
И выцвела давно вторая часть «Райцентра».
Старухи едут в рай – не очень далеко.
И он спешит туда – в засаленной спецовке,
С нехитрым барахлом на собственном горбу,
Оставь его стоят на этой остановке,
Он постоит, ему – не скучно одному.
Он постоит ещё, его надолго хватит,
Пусть держится на нём вот этот край небес,
Пришли за ним потом воздушный самокатик
Или заставь идти на лыжах через лес.

Ната Сучкова
2016

Спят мои друзья в голубых гробах. И не видят созвездий, где

тридцатитрехлетний идет рыбак по волнующейся воде.

За стеной гитарное трень да брень, знать, соседа гнетет тоска.
Я один в дому, и жужжит мигрень зимней мухою у виска.

Я исправно отдал ночной улов перекупщику и притих,
я не помню, сколько их было, слов, и рифмованных и простых,

и. на смену грусти приходит злость - отпусти, я кричу, не мучь -
но она острее, чем рыбья кость, и светлее, чем звездный луч.

Бахыт Кенжеев
1990

When I finally reach the end of him

I fault him most for his plain name.

The way it shows up everywhere, dirtying
the party, tracking in mud from parks, pages

of books, neighborhoods I have no interest
in. It arrives on my doorstep,

smearing the welcome mat. Sweet as a sugar
cube. It’s in my tea now. Dissolving

with the water. His name is in my spit.
I cannot unswallow him. He is on

the mouth of all the lovers whose lips I lick.
I always thought I would love a man

with the name of a god. I always pictured
a glorious death—

running into a house ablaze, saving babies
from the fire, kissing a bullet for someone

I loved. Not this simple name. Not the way
he is on every woman’s tongue.

How he is everywhere, and I’m still
alone.

Fatimah Asghar
"HE WHO IS GOOD WITH SWORDS"
2015

"Мы искали рая -

Мы попали в ад," -
Тихо умирая,
Шепчет мой солдат.
Души улетают
В небо сентября -
И всё, моя родная, -
Зря.

Я и мой Мюрат -
Растерянные львы.
Я кормлю солдат
Руинами Москвы.
Сломленный в борьбе,
Стою среди руин,
И всё это - тебе,
Ma Joséphine.


Русские, как тени,
Без красивых фраз,
Мрут, как привиденья,
Унося и нас,
Тихо улетая
В небо сентября -
И всё, моя родная...
Я -

Я и мой Мюрат -
Растерянные львы.
Я кормлю солдат
Руинами Москвы.
Сломленный в борьбе,
Стою среди руин,
И всё это - тебе,
Ma Joséphine.

Павел Кашин
"Ma Joséphine"
2005

Говорят,

Говорят,
Много лет тому назад
С неба падали
Старушки -
Это был старушкопад.

Приземлялись
Налегке,
Только звездочка
В руке.
Только звездочка и пряник,
Только розы на платке.

И брели
Наугад -
В огород,
В детский сад,
Подметали старый
Двор,
Залезали на забор.

На заборе повисали
И спуститься не могли,
Люди бабушек
Спасали
И домой к себе несли.

И теперь
Там и тут
С нами бабушки живут,
Деток маленьких
Качают,
Песни лунные поют.

Маша Рупасова
2014

все начинается и заканчивается в саду,

повторяющемся изо дня в день,
отдыхающие сидят на самом виду,
наслаждаются воздухом, отбрасывают тень,

скатывают самих себя рулоном в позднюю темноту,
нарисованную на мокрой бумаге воды,
скомканной ветром, прибитой к стволу
прибрежному, то ли ива, то ли боярышник, его листы

лодочками погребальными поднимаются вверх.
какая печаль, моя дорогая, какая моя дорогая печаль
не обнимает тебя, напоминая всех тех,
кого тебе больше не жаль.

чье сожаление прикасается к твоему лбу бесцветным перстом,
заставляя забыть, но оставляя печать.
ты просто сидишь и смотришь, как за воздушным стеклом
вода оголяет тебе кусочек плеча.

Екатерина Симонова
из книги "Елена. Яблоко и рука"
Ailuros Pubishing
New York 2015
c.42

Мама дома?

Мамы нет!
Мама вышла
В интернет.

Мама ищет
В интернете,
Как дела
На белом свете.

Кофе пьет,
Глазами водит -
Что там в мире
Происходит?

Мама,
Я тебе скажу:
В мире
Я происхожу!

Маша Рупасова
2014

Вот кольцо с малахитом. И в каждой прожилке - зима.

Я гляжу в эту сонную твердь, холодея сама,
знал ли ты засыпанье, не чающее воскресенья?
Перетянуты бедра суровою ниткою сна, коченеет язык,
и в гортани черно. И не мой ли счастливый двойник
обретает наутро нестойкое раннее зренье?
А еще в малахите моем незлобивая смерть:
белоглазые щелки и черно-зеленая твердь,
знаки тленья и плесени, но безупречна огранка.
У моей ли судьбы во все очи лазурь без зрачка?
Щедро дарит она, а в конце - ледяного щелчка,
как ударом ствола добивают подранка.
Перегонкою крови в слова не избегнешь земли,
не взойти в небеса в изумрудной горячей пыли,
только камень и кровь, и спокоен стрелок на охоте.
Я гляжу на кольцо: сколько жилок белесых пришлось
на зеленое поле - его изглодали насквозь,
как прозрачные черви в своей потаенной работе.

Елена Игнатова
2015

If I were a cinnamon peeler

I would ride your bed
And leave the yellow bark dust
On your pillow.

Your breasts and shoulders would reek
You could never walk through markets
without the profession of my fingers
floating over you. The blind would
stumble certain of whom they approached
though you might bathe
under rain gutters, monsoon.

Here on the upper thigh
at this smooth pasture
neighbour to you hair
or the crease
that cuts your back. This ankle.
You will be known among strangers
as the cinnamon peeler's wife.

I could hardly glance at you
before marriage
never touch you
--your keen nosed mother, your rough brothers.
I buried my hands
in saffron, disguised them
over smoking tar,
helped the honey gatherers...

When we swam once
I touched you in the water
and our bodies remained free,
you could hold me and be blind of smell.
you climbed the bank and said

this is how you touch other women
the grass cutter's wife, the lime burner's daughter.
And you searched your arms
for the missing perfume

and knew

what good is it
to be the lime burner's daughter
left with no trace
as if not spoken to in the act of love
as if wounded without the pleasure of a scar.

You touched
your belly to my hands
in the dry air and said
I am the cinnamon
Peeler's wife. Smell me.

Michael Ondaatje
"The Cinnamon Peeler"
1991

Елизавета Петровна последние месяцы жизни

провела рядом с иконой,
которой она особенно доверяла:
советовалась с ней, каялась перед ней, молилась, засыпала
при тусклом лампадном огоньке, пугаясь
косого мокрого снега за окном.

Когда я гляжу на себя в зеркало – вижу, как постепенно время
растворяет мое лицо в стране слепых, в городе мертвых
вместо меня оставляя на обозренье
мутную позолоту эпохи,
темные доски прошлого
с трещиной наискосок –
через левую руку, щеку, правое веко,
голубка в глубине,
красного яблока на столе пустом,
ничего, кроме меня,
ничего после меня,
никого, перед кем можно было бы каяться,
ради кого сожалеть об увиденном –
так и ты смотришь на меня, как в зеркало,
постепенно меня теряя в себе.

Екатерина Симонова
2015

когда я прилетел, раджу, я решил: эти люди живут как боги

сказочные пустые аэропорты, невиданные дороги
целое стекло в окне и фаянсовый унитаз даже в самой простой квартире
счастливы живущие здесь, сказал, как немногие в этом мире
парки их необъятны, раджу, дома у них монолитны
но никто из их обитателей не поет по утрам ни мантры,
ни киртана, ни молитвы
вроде бы никто из них не лентяй, ни один из них не бездельник -
но они ничего не делают, кроме денег:
кроме денег и денег, раджу, как будто они едят их:
только пачки купюр рекламируют на плакатах
представляешь, раджу, ни грязи, ни нищеты, но вот если большая трасса -
то во всю длину вдоль нее щиты, на которых деньги и даже - груды сырого мяса
кроме денег, раджу, как будто чтобы надеть их:
нанимают чужих людей, чтоб заботились об их детях
кроме денег, раджу, но как попадется навстречу нищий или калека -
так глядят, будто он недостоин имени человека
кроме денег, но не для того, раджу, чтоб жене купить на базаре
дорогих украшений или расшитых сари
а пойти и сдать в банк, и соседям служить примером -
и ходить только в сером, и жена чтоб ходила в сером
женщины их холёны, среди старух почти нет колченогих, дряблых
но никто из мужчин не поет для них,
не играет для них на таблах
дети их не умирают от скверной воды, от заразы в сезон дождей или черной пыли,
только я не видел, чтоб они бога благодарили
старики их живут одни, когда их душа покидает тело -
часто не находят ничьей, чтобы проводить ее захотела
самое смешное, раджу, что они нас с тобой жалели:
вы там детям на хлеб наскребаете еле-еле,
спите на циновке, ни разу не были ни в театре, ни на концерте -
люди, что друг другу по телефону желают смерти
я прожил среди них пять дней и сбежал на шестые сутки -
я всерьез опасался, что навсегда поврежусь в рассудке
и моя сангита аж всплеснула руками, как меня увидала:
принесла мне горячих роти и плошку дала
что с тобой, говорит, ты страшнее ракшаса, бледнее всякого европейца,
я аж разрыдался, раджу, надо ж было такого ужаса натерпеться

Вера Полозкова
"Что рассказал Шанкар своему другу Раджу, когда вернулся домой"
2 мая 2014 года, самолет москва-сургут

не видел он и потому не плакал

в окошке слюдяная пелена
когда на площади сажали на кол
заруцкого его опекуна
на зорьке выволакивали рано
тяжелый ворот времени вертя
трехлетнего царевича ивана
двух самозванцев общее дитя
в тулупах коченеющие сами
сквозь отороченную стужей тьму
свидание с умершими отцами
они в петле назначили ему
в кольце конвоя где она стояла
с тряпичным чучелком мослами вниз
лишь шепотом syneczku простонала
когда он с перекладины повис
а мы еще не понимая кто мы
доска судьбы от инея бела
из-под земли карабкались как гномы
на свет где перекладина была
где медленной истории водица
стекала ввысь из выколотых глаз
куда однажды суждено родиться
особо провинившимся из нас
набат проснулся вороны взлетели
из туч сверкнула черная стрела
а тельце все качается в метели
а ворот все вращается скрипя
но там за тучами в хрустальной сфере
окинув взглядом жалкое жнивье
иван-царевич на летучем звере
воды и яблок ищет для нее
пропал на шее след пеньки и мыла
последний снег ложится как смола
на землю где она сперва царила
а после вместе с нами прокляла

Алексей Цветков
"воренок"
2015

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью,–
За ложь меня предавших уст,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и пуст,
За то, что Бог не спас.

Анна Ахматова
"Последний тост"
27 июня 1934

На море дача. Разлитая чача. Мяуча и хрюча,

цокая и громыхая (меняют баллон в гараже?
ёж и консервная банка? лопнула статуя?),
ночь козырнула ракетой и сетью цвета зелёнки
сграбастала воздух.
В результате перестрелки
вертолёты гулкие, как пещеры,
бэтээры и векторные приказы
сразу исчезли,
лишь провода
торчат из углов, словно рачьи усы...
Он остался один
на стуле (такой же в гробнице Тимура у билетёрши),
куда убежишь? - только в собственный череп,
подобно спирту.
От солдат - коромысла мочи на стенах.
Хлам повсюду. Где утренняя поверка?
Копошится зелёное море в зелёных евгленах,
золотистая корка на гребне волны, как фанерка.
Сила уходит через распахнутые ворота.
Сила уходит, являясь тому, кто зряч,
в виде короны на моментальном фото,
где в молоко угождает теннисный мяч.
На вертикаль соскальзывают щеколды.
Сила уходит... Крики чаек, скрип.
Всюду вечность мелькает, и от этой щекотки
задыхается время и выбранный мною тип.
Когда покидала сила зёрнышко на столе,
подымался уровень моря и в окнах - танкеры.
- Вставай, - он услышал, а снилось, что на осле
он в город въезжает. - Вставай, занимайся панками!
Он видит шествия многорогие.
Густая обволочь перед ним, не проснуться никак.
Скользят они черепными коробками.
Хохол, как вставленный финак.
Дача. Гордый кот, как намытый прибоем. Акула
рядом. Меж ними ни духа, ни сна.
Вспомни, начальник, как грело мерцанье посула, -
юность, ватага Катулла, загадка вина!
Можно махнуться любимыми в этом Египте
или заочно для кайфа - скелетами,
может быть, станет политика гибкой,
но продолжал он указами драться с памфлетами.
Раньше был воздух рук вокруг, хоры с подносами,
с отвесными косами, напоминающими сверло,
врачи со шприцами, пионерки с розами,
таблетки японские, чтоб не развезло,
было в походке - высокомерие,
переходящее в сон по секундной стрелке,
и - спортсмен! - он ковал водяные перья,
царуя на глиссере по заводи мелкой.
Когда выбегал он к оленю, ножами обросши,
мешкал олень, планом спасенья ветвясь,
потом делал так, словно хлопал в ладоши,
- паф! - обрывая связь
с небом, выкидывая колени, копыт клеммы,
шлёп по голени! - ну, танцор!
А он ценил в себе Голема,
заводную рубаху, снятую с отцов.
Надо было точку ставить, а он - запятую.
Как пятка падающего колосса
за собой оставляет, - именно такую.
Он поставил её во имя прогресса.
А теперь вокруг пальца обводит его вода,
исказясь, от него отвернулись камни,
цепь логическая - их гряда
исключает его (и этим близка мне).
И его наушница - леди Макбет -
в одеждах из золотой копирки,
ненавидит его, но как бы
жалеет и подбавляет спирта.
От него отвернулась стенобитная молодёжь,
его свет не замечает, звезда не кусает,
всякий атом, что был на него похож,
теперь похож на другого, ему - осанна...
Сила уходит... Когда уходил Леонардо,
в обмен насыщались народы, пейзажи щедро,
его пропускали в себя оболочки и ядра,
как сфера пытливая, он прогибался от ветра,
наделяя величием свет, дирижабли, луны,
он шёл, будто против взбешённой форсунки,
шёл в гору, и словно собою натягивал струны,
и осуществлялись ореховые рисунки...
Притормозись. Остановись. Поймай центр.
Зафиксируй его, и тогда тронешься с места.
Шоссе поблескивает, как мечтательный пинцет.
Вечность - только начало уже завершённого жеста.
Вспомни утреннюю, дымчатую, непуганую пойму,
и кристаллы красот от выпаренных богов,
где кусаки кочуют (только внешне спокойны),
от наследных красот изнывая - их жребий таков.
Гравитация - вот кто! - нас держит на привязи.
В чуткой схваченности шелохнёшься едва.
Путь сговорчив, а всё же не смог тебя вывезти.
На бетонках отчизны изваян твой нрав и права.
Как пузырь, оболочкой боясь наколоться на радиус,
гравитация бродит вокруг тебя, ожидая,
что ты выпрыгнешь в небо, светясь и радуясь,
предаваясь ему и с ним совпадая.
Гравитация ждёт своей части природы,
чтобы выпрямить нам прямизну осанки.
Учащает обороты. Набрякает луна с изнанки.
Он застыл на веранде. Группа каштанов.
На столе дорогой атлас ветер листает.
Колотясь в разнобое масштабов,
один и тот же план туда-сюда летает
меж небом и страницей, будто картошка,
которую подбрасывают, остужая.
На каждой странице - одно и то же:
дача: маленькая, большая.
Слышишь, осколки стеклянных галерей,
каблуки, моторы, челюсти тлей...

Алексей Парщиков
"ДАЧНАЯ ЭЛЕГИЯ"
1996

Я уеду, я уеду

Ольга Берггольц

***


по открытию воды!..
Не ищи меня по следу —
смоет беглые следы.
А за мною для начала
все мосты поразведут
и на пристанях-вокзалах
даже справок не дадут.

...Вспоминай мой легкий голос
голос песенки простой,
мой послушный мягкий волос
масти светло-золотой...

Но не спрашивай прохожих
о приметах — не поймут:
новой стану, непохожей,
не известной никому.
И когда вернусь иная,
возмужалой и простой.
поклонюсь — и не узнаешь,
кто здоровался с тобой.
Но внезапно затоскуешь,
спросишь, руку не отняв:
— Ты не знаешь ли такую,
разлюбившую меня?
— Да,— отвечу,— я встречала
эту женщину в пути.
Как она тогда скучала —
места не могла найти...
Не давала мне покою,
что-то путала, плела...
Чуждой власти над собою
эта женщина ждала.
Я давно рассталась с нею,
я жила совсем одна,
я судить ее не смею
и не знаю, где она.

Ольга Берггольц

1936

Я помню ее, но не помню ее лица,

помню голос ее, но ни одного словца,
что она сказала, не помню, помню ее пальто
с бархатным воротничком,прекрасно помню, зато
не помню ни платьев, ни обуви, помню названия книг,
что стояли на полках, но содержания их
совершенно не помню, а если снова прочту
сразу забуду - а раньше - схватывал на лету.
И все же я помню ее, хоть наверное бы не узнал
в толпе или в очереди, среди входящих в вокзал
или в церковь Божью, или в кино.
Я не узнал бы ее. Но помню ее - все равно.


Борис Херсонский
2015

Я не знаю названье деревьев и звёзд имена не знаю.

Я с трудом понимаю законы, что движут мою машину.
Если ехать всё время прямо, я знаю, — приедешь к краю
океана, где встречный ветер тугую несёт парусину.
До сих пор не могу понять, как же ходят они против ветра,
и не знаю, как чайки умеют висеть там, где волны дышат.
Иногда я зову имена живых, только нет ответа.
И тогда я шепчу имена ушедших — и что-то слышу.

***
Я не знаю імен дерев, зір імен не знаю.
Я не тямлю законів, що рухають двигунами.
Якщо їхати лиш вперед, я знаю, — досягнеш краю
океану, де шквал вітрила напне вітрами.
Не збагну, як човни долають вітри Господні,
як гойдаються в небі чайок чаїнки білі.
Називаю я імена живих, та мовчить безодня.
А тоді кажу імена померлих — і чую хвилі.

Игорь Курас,
пер. на украинский Марианна Кияновская
2014

Рот - словно трещина в глиняной теплой степи.

Лицо крестьянина, не расправленное ладонью.
Он говорит: "Хватит читать. Спи".
На плакате в углу тугие орловские кони.
В темном блюдце степи теплится наш огонь.
Начал сердиться хозяин: "Керосина почти что нету...",
"Погоди, - говорю, - дай дочитать, не тронь".
Теплый язык степи тянется ночью к небу.
Долго вздыхает и хнычет старик за своей занавеской,
долго не спит домашняя мошкара.
Снится: по локоть руки в мягком и сытном тесте,
и бьется в окно серьга небесного гончара.


Елена Игнатова
2015

Лучше стареть на чужбине - тут ни к кому никаких

претензий, здесь ни одно мертвое тело, ни одна живая душа
ничем тебе не обязаны. Старые счеты? Их
мы оставили там, на родине, Можно жить, не спеша,
забывать, путать даты, какой-нибудь эпизод
на рассвете как рыба выпрыгивает из темных летейских вод.
Посмотришь и ужаснешься, неужели со мною так
обходилась жизнь? Или это кто-то иной
ходил, втянувши голову в плечи, курил болгарский табак,
с полулитровой кружкой стоял у подвальной пивной,
сдувал тяжелую пену, и пена летела ввысь,
семнадцать мгновений весны, мгновенье, остановись.
И мгновение замирало, словно в Летнем Саду
парковая скульптура, три грации, или львы
в городском саду, где оркестр, к своему стыду
безбожно фальшивит, где песик среди травы
вынюхивает чей-то тяжелый непоправимый след,
где удавиться хочется, но, к сожаленью - не след.
Чужбина иное дело, иное безделье, она всегда
способствует долголетию, одиночеству среди птичьих стай,
отражениям в водоемах, репортажей из зала суда
не прочтешь в газете, сколько ее ни листай,
повторюсь - никто и ничем, воздух и тот - не твой,
старость тянется паутинкой над седой головой.

Борис Херсонский
2015

В спаленке -

Да в спаленке -
Спит немного
Маленький
(Но немножечко большой) -
Обладающий душой.

А по речке-по реке
Ходит месяц в колпаке,
Ходит месяц в колпаке,
Носит воду
В кулаке.

А под темной
Под водой
Ходит окунь с бородой,
Хочет месяц проглотить
Да не может
Ухватить.

Уж я окуню велю
Наготовить киселю,
Малых деток угощать,
Бородою
Не стращать.

Ой да люли-разлюли,
Будет кушать кисели
Мой немного небольшой,
Обладающий
Душой.

Мария Рупасова
2014

Мы в приехали в полночь, в метельную злую тьму

Караваном из трех внедорожников шли гуськом,
Обогнув перевал, что таился в густом дыму
И простреливался пехотным ихним полком.
На дворе вполголоса переговаривалась родня
И клубилась в морозном воздухе анаша
И суровые люди расселись вокруг огня
Набивая привычно запасные рожки калаша
У постели столпились женщины и когда
Мы вошли, они расступились, впуская нас
Фонари армейские, качаясь туда-сюда
Колебали тени во впадинах темных глаз.
И сказал командир – сестренка, тихим огнем,
Нынче каждая светит тропа, что сюда вела,
И пастухи упрямо бредут по ним,
Потихоньку прихлебывая из горла.
Все потоки, сестренка, холодные все пруды,
Перемерзшие, словно шепот больных детей,
Нынче тоже сияют, и даже трепет звезды
Сладко загустевает отголоском благих вестей.
Твой малец будет знать все слова и все имена,
Он вместит в себя и охватит собою всё,
Нашу злость и печаль, что гложут нас дотемна,
Все что нас заводит, братает нас и несет.
Ему будут послушны все твари земли и вод,
Он в любови своей будет хранить всегда
Каждый отвоеванный нами дот
все мосты, долины, высоты и города.
И покуда дети родиться будут от нас,
И покуда будут тянуться к его лучу,
За любую из пристрелянных этих трасс
Будет кому подниматься плечом к плечу,
И покуда с нами духи и мертвецы
Ни один нас не сдержит Спаситель или Аллах
Все проходит сестренка, останутся лишь рубцы
От шрапнели и пуль на черных наших телах.
Пусть твой малый узнает, как мести наука тяжка,
Пусть растет и мужает в кочующей нашей толпе.
Командир наклонился и вытащил из вещмешка
И пристроил в изножье побитый фабричный ТТ.
И тогда мы все, кто стоял у него за спиной,
Начали доставать амулеты, ножи и пруты
Кто-то даже наваху достал с рукоятью резной
И назад отступил, чтоб другие могли подойти.
Там уже лежали золото и фарфор
Серебро, ковры, и груда теплых вещей,
И глядели окна в черный полночный двор,
И дымы поднимались в небо из сельских печей.
И одна из женщин шла с фонарем в руке
словно ведьма несет луну, ну а вслед за ней
пастухи и солдаты вышли в путь налегке
и под их ногами не расступался снег.

Сергий Жадан, 2011
пер. Мария Галина, 2014

Ми приїхали поночі, рухаючись крізь пітьму,

караваном із трьох позашляховиків,
обійшли перевал, що лежав у густому диму
і прострілювався одним із піхотних полків.

На подвір’ї було вже чути сусідів та їх рідню,
і в морозне повітря здіймалася анаша,
і похмурі бійці грілися коло вогню,
набиваючи навчено запасні ріжки з калаша.

У кімнаті стояли жінки – юні й старі.
Щойно ми увійшли, вони відступили вбік,
і тримали в руках військові тяжкі ліхтарі,
розганяючи тіні з вилиць і темних повік.

Капітан промовив: сестро, усі шляхи,
що вели сюди, всі дороги й стежки,
нині світяться в темряві, й втомлені пастухи
ними тихо бредуть, допиваючи вперто пляшки.

Всі потоки, сестро, всі холодні ставки,
перестуджені, мовби горла малих дітей,
нині срібно горять, і навіть низькі зірки
загусають вгорі відлунням добрих вістей.

Твій малий, коли виросте, знатиме всі слова,
що лише існують, він зможе назвати все,
в ньому буде наша печаль і наша злість больова,
що заводить нас, єднає нас і несе.

Його будуть слухати звірі, птахи й вужі,
йому стане любові, щоби завжди стерегти
перехоплені нами колони та вантажі,
контрольовані нами долини, висоти й мости.

Адже доки діти народжуються від нас,
доки вони ростуть на нашій землі,
доти є кому битись за кожну з пристріляних трас,
доти є ким поповнити лави - невтомні й злі.

Доки духи й померлі приходять з нами сюди,
нас не стримає жоден Спаситель і жоден Аллах.
Все минуще, сестро, вічні лише сліди
від шрапнелі та куль на наших чорних тілах.

Хай малий сприймає помсти науку важку,
хай навчається справі та поміж нас росте, -
капітан покопався у похідному мішку,
і поклав до ліжка старий заводський ТТ.

І тоді ми всі, ті, хто стояв за ним,
почали діставати ножі, амулети й прути,
хтось дістав наваху з руків’ям твердим і міцним,
і ступив назад, щоб інші могли підійти.

Там уже лежало золото й килими,
порцеляна, бронза, й купа теплих речей,
і стояло за вікнами небо чорне зими,
і дими підіймалися в нього з сільських печей.

І одна з жінок, із ліхтарем у руці,
наче відьма з місяцем, вийшла в глибокі сніги,
і за нею рушали всі пастухи та бійці,
і ступали снігом, ніби не мали ваги.

Сергій Жадан
2011

я не знаю солодших місць

понад сад де хотіла вмерти
ти приходиш до мене гість
в сад уперше у сон вчетверте
і сорочка стає тісна
запах поту не страх а досвід
все пронизливіша весна
відчуває тебе на просвіт
раптом срібне і золоте
вислизає сльозою з вени
і з безодні росте святе
тіло вічнозелене
доки пташка гусне у рукаві
я збираю яблука в голові
ти ж даруєш яблукам і мені
письмена і пісні

Марианна Кияновская
2015

я дивлюсь на себе із вікна

вкладена в повітря між словами
дотик ніщоти іде війна
біль снігів не ставши островами
не зустрілись ти і я а ця
що навчилась убивати вмерши
стала теплим попелом лиця
і сьогодні скаменіла вперше

Марианна Кияновская
2015

прямоходіння з устя ріки і вгору

прямохотіння мати себе прозору
чаша містерій повна як тінь листка
я не зникома просто уже тонка
жили набухнуть кров потече із рани
стане повітрям тихе густе багряне
ти запитаєш хто я у тілі мови
я солонаве тепле щемке раптове

Марианна Кияновская
2015

форма очного яблука карта очного дна

днесь провокує пам’ять все ще живу та зриму
навіть оця остання перша в житті війна
не означає смерті - просто багато диму
білий скелет святковий повний стакан води
випитий і розбитий винесений убитий
кажуть тобі на сонці просто вставай і йди
куля - вона для того щоби тебе любити

Марианна Кияновская
2014

Една чужденка на прага

стои вцепенена, взира си втренчено -
връхлитат неонови градовете,
корабите по Елба и дъжделивият сумрак
из уличките на Бланкенезе, лицата сияйни,
Чиле хаус и фериботите,
бавни реки като бавна
и всепроникваща синеокост -
толкова красота, толкова щедрост,
невъзможно да са за нея.

Една чужденка на прага
и нищо не ѝ е отказано,
нито дъжд вали - слънце грее из Залцбург,
нито томче на Тракл във внезапна книжарница,
нито кафе "Томасели", масата в ъгъла,
вкопчените в любовта пръсти,
нито разливите на Рейн и Некар,
нито онзи шепот насред прегръдката:
"Не можеш да се изгубиш в град,
през който тече река."

Мирела Иванова
2009

Снег идет ступеням

и оврагам,
зданиям - больничным и тюремным даже, паркам,
довоенным статуям идет, наклонным
Праге или Риму заоконным, -
- крупная, лепная рама.
А в Москве идет развеска:
новые полотна.
Площадь в декабре идёт
подробным
шагом белая толпа.
Грядет развязка.

Хельга Ольшванг
2014

уявляю себе не людиною органом снігу

тим що йде тим що тане що сяє на сонці що є
і лягаю на дах на повіку на книжку на кригу
відчуваю уся кожну літеру так настає
перетворення вод безконечне у ритмі повторень
розмикання змикання поверхні жаске мерехтке
але я виростаю углиб мій невидимий корінь
весь дощенту живий починався зі слова яке

Марианна Кияновская
2014

Ружейный выстрел в роще голой.

Пригоршня птиц над головой.
Еще не речь, уже не голос —
Плотины клекот горловой.
Природа ужаса не знает.
Не ставит жизни смерть в вину.
Лось в мелколесье исчезает,
Распространяя тишину.
Пусть длится, только бы продлилась
Минута зренья наповал,
В запястьях сердце колотилось,
Дубовый желоб ворковал.
Ничем души не опечалим.
Весомей счастья не зови.
Да будет осень обещаньем,
Кануном снега и любви.

Сергей Гандлевский
1975

- Поні маєш?

- Понімаю!
- А де ж те поні? сховав в долоні?
- Нє понімаю.
- Не поні маєш? а що у тебе, якщо не поні?
- А, панімаю!
- Яку ще пані? мені представиш?
- нє представляю совсєм, о ком ти...
- ах, не представиш!
тоді я також скажу, що поні
не зовсім маю!

Галина Крук
"дитяче непорозуміння"
2014

Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять.

Отираясь от нечего делать в вокзальном народе,
Жду своей электрички, поскольку намерен сажать
То ли яблоню, то ли крыжовник. Сентябрь на исходе.
Снится мне, что мне снится, как еду по длинной стране
Приспособить какую-то важную доску к сараю.
Перспектива из снов — сон во сне, сон во сне, сон во сне.
И курю в огороде на корточках, время теряю.
И по скверной дороге иду восвояси с шести
Узаконенных соток на жалобный крик электрички.
Вот ведь спички забыл, а вернешься — не будет пути,
И стучусь наобум, чтобы вынесли — как его — спички.
И чужая старуха выходит на низкий порог,
И моргает, и шамкает, будто она виновата,
Что в округе ненастье и нету проезжих дорог,
А в субботу в Покровском у клуба сцепились ребята,
В том, что я ошиваюсь на свете дурак дураком
На осеннем ветру с незажженной своей сигаретой,
Будто только она виновата и в том и в другом,
И во всем остальном, и в несчастиях родины этой.

Сергей Гандлевский
2006

Говори. Что ты хочешь сказать?

Не о том ли, как шла
Городскою рекою баржа по закатному
следу,
Как две трети июня, до двадцать
второго числа,
Встав на цыпочки, лето старательно
тянется к свету,
Как дыхание липы сквозит в духоте
площадей,
Как со всех четырех сторон света
гремело в июле?
А что речи нужна позарез подоплека
идей
И нешуточный повод – так это тебя
обманули.

2.

Слышишь: гнилью арбузной пахнул
овощной магазин,
За углом в подворотне грохочет
порожняя тара,
Ветерок из предместий донес перекличку
дрезин,
И архивной листвою покрылся асфальт
тротуара.
Урони кубик Рубика наземь, не стоит
труда,
Все расчеты насмарку, поешь на дожде
винограда,
Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь
тогда,
Что приходит на память в горах
и расщелинах ада.

3.

И иди, куда шел. Но, как в бытность
твою по ночам,
И особенно в дождь, будет голою веткой
упрямо,
Осязая оконные стекла, программный
анчар
Трогать раму, что мыла в согласии
с азбукой мама.
И хоть уровень школьных познаний моих
невысок,
Вижу как наяву: сверху вниз сквозь
отверстие в колбе
С приснопамятным шелестом сыпался
мелкий песок.
Немудрящий прибор, но какое раздолье
для скорби!

4.

Об пол злостью, как тростью, ударь,
шельмовства не тая,
Испитой шарлатан с неизменною
шаткой треногой,
Чтоб прозрачная призрачная
распустилась струя
И озоном запахло под жэковской кровлей
убогой.
Локтевым электричеством мебель
ужалит – и вновь
Говори, как под пыткой, вне школы
и без манифеста,
Раз тебе, недобитку, внушают такую
любовь
Это гиблое время и Б-гом забытое
место.

5.

В это время вдовец Айзенштадт,
сорока семи лет,
Колобродит по кухне и негде достать
пипольфена.
Есть ли смысл веселиться, приятель,
я думаю, нет,
Даже если он в траурных черных трусах
до колена.
В этом месте, веселье которого есть
питие,
За порожнею тарой видавшие виды
ребята
За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
По традиции пропили очередную
зарплату.
6.

После смерти я выйду за город, который
люблю,
И, подняв к небу морду, рога запрокинув
на плечи,
Одержимый печалью, в осенний простор
протрублю
То, на что не хватило мне слов
человеческой речи.
Как баржа уплывала за поздним
закатным лучом,
Как скворчало железное время на левом
запястье,
Как заветную дверь отпирали
английским ключом...
Говори. Ничего не поделаешь с этой
напастью.

Сергей Гандлевский
"Стансы. Памяти матери."
1987

Без устали вокруг больницы

Бежит кирпичная стена.
Худая скомканная птица
Кружит под небом дотемна.
За изгородью полотняной
Белья, завесившего двор,
Плутает женский гомон странный,
Струится легкий разговор.

Под плеск невнятицы беспечной
В недостопамятные дни
Я ощутил толчок сердечный,
Толчку подземному сродни.
Потом я сделался поэтом,
Проточным голосом — потом,
Сойдясь московским ранним летом
С бесцельным беличьим трудом.

.....................................................

Возьмите все, но мне оставьте
Спокойный ум, притихший дом,
Фонарный контур на асфальте
Да сизый тополь под окном.
В конце концов, не для того ли
Мы знаем творческую власть,
Чтобы хлебнуть добра и боли —
Отгоревать и не проклясть!

Сергей Гандлевский
1973

Далеко от соленых степей саранчи,

В глухомани, где водятся серые волки,
Вероятно, поныне стоят Баскачи –
Шесть разрозненных изб огородами к Волге.

Лето выдалось скверным на редкость. Дожди
Зарядили. Баркасы на привязи мокли.
Для чего эта малость видна посреди
Прочей памяти, словно сквозь стекла бинокля?

Десять лет погодя я подался в бичи,
Карнавальную накипь оседлых сословий,
И трудился в соленых степях саранчи
У законного финиша волжских верховий.

Для чего мне на грубую память пришло
Пасторальное детство в голубенькой майке?
Сколько, Господи, разной воды утекло
С изначальной поры коммунальной Можайки!

Значит, мы умираем и делу конец.
Просто Волга впадает в Каспийское море.
Всевозможные люди стоят у реки.
Это Волга впадает в Каспийское море.

Все, что с нами случилось, случится опять.
Среди ночи глаза наудачу зажмурю –
Мне исполнится год и тебе двадцать пять.
Фейерверк сизарей растворится в лазури.

Я найду тебя в комнате, зыбкой от слез,
Где стоял КВН, недоносок прогресса,
Где глядела на нас из-под ливня волос
С репродукции старой святая Инесса.

Я застану тебя за каким-то шитьем.
Под косящим лучом засверкает иголка.
Помнишь, нам довелось прозябать вчетвером
В деревушке с названьем татарского толка?

КВНовой линзы волшебный кристалл
Синевою нальется. Покажется Волга.
"Ты и впрямь не устала? И я не устал.
Ну, пошли понемногу, отсюда недолго".

Сергей Гандлевский
матери
1978

Мне нравится смотреть, как я бреду,

Чужой, сутулый, в прошлом многопьющий,
Когда меня средь рощи на ходу
Бросает в вечный сон грядущий.

Или потом, когда стою один
У края поля, неприкаян,
Окрестностей прохожий господин
И сам себе хозяин.

И сам с собой минут на пять вась-вась
Я медленно разглядываю осень.
Как засран лес, как жизнь не удалась.
Как жалко леса, а её — не очень.

Сергей Гандлевский
2007

О, если б только не бояться,

Когда в рождественскую мглу
Вишневым пламенем ложатся
Три телефона на углу!

Но знаю, музыкою грома
Заполонится свод небес,
И полночь хлынет (глаукома –
Что полночь!), хлынет наотвес.

И медный возглас повторится,
По зеркалам качнется мгла,
Мы к зеркалам приблизим лица,
Но опустеют зеркала.

Так мы воспрянем из бессилья,
И в ночь воинственной стеной
Нас вынесут упырьи крылья
Вальпургиевы за спиной.

Взмах – и былое отпустило.
Второй – и рядом облака.
Так жизнь свое отговорила
И замолчала на века.

Куда бы ни повлек, ни вел бы
Нас голос из-за облаков,
Внизу ревмя ревели толпы,
Но медь перекрывала рев.

Но что ни взмах слабеют крылья,
И воздух пасмурный обмяк,
И разом рухнет эскадрилья
В нагорный бронзовый сосняк.

Ночь смерти минула. Светает.
Сплошные белые стада
Слетают. Ангелы слетают.
И мы увидим их тогда.

Сергей Гандлевский
1977

Напрасно старушка ты ждешь меня я еще чуть похожу

По тем полумертвым ступенькам по шатким по мерзлым по тем чуть живым
А вдруг и успею понять напоследок все то что давно уж понятно ежу
И всем остальным остальным остальным остальным остальным

Лев Рубинштейн
2014

Вышел в сад, жую задумчиво травинку.

Испросил за жертвой милости у бога. Извини, брателло Постум, за заминку - нынче рейсов в вашу сторону немного. Поросенка вот осилил еле-еле, артишоковым закушал винегретом. Слышал, ваши там вконец опизденели - артишоки вроде тоже под запретом. Овощ в старости одна утеха брюху, а излишек пармезана как заноза. Что там пьете? Неужели медовуху, если нет теперь из Галлии завоза?
Много слышу про художества сената: роют рвы, дискуссий уровень убогий. Защитят небось избраннички себя-то от заморских стенобитных технологий? От меня до вас конец теперь немалый, караваны год как ездить перестали. Как сестерций там - все в штопоре? Менялы отслюнят теперь за дарик не полста ли? Что до отдыха приморского в глубинке, позабудь что я писал тебе поддавши. От размаха императорской дубинки расстояния башке милей подальше. Зря друг другу заговаривали зубы, нет у вас теперь для выбора причины - кровопийцы не милей, чем душегубы, и в сенатской суете неразличимы.
Ну, пока, дружок, заканчиваю повесть. Светит солнышко, и небо голубое. Нет, не худший в мире город Персеполис, хоть и с салом или гречкой перебои.
P. S. Допишу пока не запечатал свитка: если честно, то сижу на чемодане. Тут в Чанъань на бизнес-класс у персов скидка. Безопасней будет все-таки в Чанъане.

Алексей Цветков
"Последнее письмо римскому другу"
2014

Галко, сонце, не стій над душею,

і так того світла катма
життя прекрасне,
та мусить рано чи пізно скінчитись
на кушетці між Фройдом й Лаканом
Галко, остання війна
виганя з наших тіл дітей, жінок і старих,
як біса — молитва
після неї — нічого страшного
вона — вакцинація від
слинявого пафосу миру,
безпечного сексу націй
слухай, Галко,
вже стільки мільйонів у світі померло на СНІД,
більше, ніж в останній війні
а ми з тобою живі —
і це щось таки значить
після довгих розлук відвикаєм від ніжності і
все стається зазвичай так швидко і передчасно
що ж — happy end у житті,
як і в цій неостанній війні,
штука малоймовірна
хоч по правді кажу тобі, Галко, повір -
життя прекрасне…

Галина Крук
"Психоаналіз"
2003

и так ли уж сладок твой именинный пирог

и сколько свечей погрузилось в крем заварной
и сколько друзей ушло споткнувшись о твой порог
и море житейское в смертный берег плещет волной
и оставляет полоску обломков на влажном песке
и трудно нагнуться поднять знакомый предмет
отрадно что шум в ушах слабее чем боль в виске
пока опасности нет но выхода тоже нет
есть дачный участок и тот припорошен снежком
завален опавшей листвой истоптан вдоль поперек
а в детстве пугали что черный цыган с мешком
придет унесет теперь этот день недалек
в камине горит огонь хоть отсырели дрова
на полке стоит десяток недочитанных книг
страна тебя не любила как видно была права
и жизнь учила тебя но ты плохой ученик
и мать головой качала и папа сидел за столом
листая энциклопедию массивный коричневый том
и детство тянулось как веточка за стеклом
и дальние колокола звонили во храме святом

Борис Херсонский
28 ноября 2014,
в свой 64 день рожденья

яства, яственность, страх.

ответь, почему ты глядишь с такой тоской,
как будто я – отражение твоей последней любви,
гранатовое зерно, проносимое мимо рта,
упущенная верность, нежеланное
желание, связывающее в узел,
заставляющее содрогаться
от ужаса: где же ты, где, любимая,
почему не объемлешь меня своими
покровами разноцветными, погребальными,
животом, грудью, голосом
оставь меня, отойди,
вернись,
не повторяй того, что было сказано.

Екатерина Симонова
2014

ты мне нужна

не могу передать, как ты мне нужна
не жена, не княжна, не любовница — хотя
любовница тоже — не муза
у меня ни бумаги, ни даже холста и какого рожна
один только мороз по коже
и акриловые рейтузы
лампа не светит, не греет
как будто пуста
свет — душа — но ее изобрел эдисон, а не бог
в этом холоде я сложна, как капуста а ты так проста
что ходить и не чувствовать этого
я просто не мог
ты глаза закрывай, зажмурься и спи правый бок для овса,
а левый — оставь для меня
ты колечко цепи,
ну и что,
я тоже колечко цепи а цепочка на ком
— а цепочка вообще не моя

Татьяна Мосеева
2014

Пришел пить воду,

Не смог узнать ее вкус.
Железные скобы вбиты в крылья,
Источник задушен золотой пылью –
Закрой за мной; едва ли я вернусь.

Будешь в Москве –
остерегайся говорить о святом;
Не то кроткие как голуби
поймают тебя,
Безгрешные оседлают тебя,
Служители любви
вобьют тебя в землю крестом.

А нищие духом блаженны,
вопрос снят.
Но имеющие уши слышат,
и Покров свят.
Бессмысленны против и за,
Просто что-то изменилось
у тебя в глазах;
Когда соль теряет силу,
она становится яд.

Пришел пить воду;
не смог узнать ее вкус.
Пришел пить воду;
не смог узнать ее вкус.
Железные скобы вбиты в крылья,
Источник задушен золотой пылью.
Закрой за мной. Я не вернусь.
Борис Гребенщиков
"Пришел Пить Воду"
2014

Я ходячее лихо;

Плохая примета, дурной знак;
Не трать дыханья на мое имя –
Я обойдусь и так.

Те, кому я протягивал руку,
Спотыкались и сбивались с пути;
Я хозяин этого прекрасного мира,
Но мне некуда в нем идти.

Я иду с тяжелым сердцем;
Моя тропа не выводит к крыльцу;
Передайте в Министерство
Путей Сообщения –
Этот рейс подходит к концу.

Борис Гребенщиков
"Селфи"
2014

Не помню, как мы зашли за порог,

Но вот тяжелое небо
над разбитой дорогой,
В конце которой врут,
что нам обещан покой;
Над нами развернуто
зимнее знамя,
Нет лиц у тех, кто против;
лиц у тех, кто с нами;
Не смей подходить, пока не
скажешь – кто ты такой.

На улицах ярость
ревет мотором,
Закатан в асфальт тот лес,
в котором
Нам было явлено то,
чего не скажешь в словах;
Я слышу работу лопат;
На нас направлены ружья заката,
Но скоро их патроны
станут взрываться
прямо в стволах.

Я чувствую,
как вокруг нас сгущаются тени;
Река пылает
и мосты над ней разведены;
В Своей доброте
Господь дарует нам, что мы хотели –
Любовь, любовь, любовь:
Любовь во время войны.

И я протягиваю ладони ладонь,
Но это все равно,
что гасить бензином огонь:
Рука в руке в пропасть;
Я знаю этот бред наизусть;
И я не помню, кем был,
Не знаю, кем стал,
Но кровь моя
Теперь сильнее, чем сталь.
Им крепко не повезет,
когда я проснусь.

Я знаю умом, что вокруг нет
Ни льдов, ни метели;
Но я по горло в снегу,
глаза мои не видят весны;
Господи, скажи мне – кто мы,
что мы так хотели,
Чтобы любовь, любовь, любовь –
исключительно во время войны.

Борис Гребенщиков
"Любовь во время войны"
2014

Пули дали пополам

1.

Пули пели по стволам
Пули пали на колени
Оскорбленья не снесли
Запрещенные как дуэли
Розы черные росли
На прозрачном Машуке
Пули пели о виске

2.
На девятом перевале
Он коня остановил,
Взял кинжал в правую руку,
А в другую пистолет.
Вспомнил деву молодую,
Взгляд ея лазурный был,
Из воды ея, родную,
Он за волосы тащил.
Столыпин говорит: Ого!
Мартынов говорит: Ага!
А дева не говорит ничего,
У нея копыта и рога.
Он ея поцеловал
И далее коня погнал.

3.
Мишель:

Ты, Творец всея Вселенной,
Покажи мне высший свет,
Хоть на службе я военной
И потратил много лет.

Бог:

Что же делал ты на службе?

Мишель:

Я черкесов убивал.
Разуверившись в их дружбе,
Разил их пулей наповал.

Лорд Байрон:

А черкесы?

Мишель:

Убегали,
Диким голосом визжали
И стреляли, что есть сил.

Бог:

Я давно тебя простил.

4.
Пули пели пополам
Пули дули по стволам
Пули выли между строк
Пули пали на висок

Роман Лейбов
На день гибели Лермонтова
2012

Немного лет тому назад,

Вкушая, вкусих мало меда, и се аз
умираю.
1-я Книга Царств


1


Там, где, сливаяся, шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И нынче видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой - и о том,
Как, удручен своим венцом,
Такой-то царь, в такой-то год,
Вручал России свой народ.

---

И божья благодать сошла
На Грузию! Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов,
3а гранью дружеских штыков.

2

Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребенка пленного он вез.
Тот занемог, не перенес
Трудов далекого пути;
Он был, казалось, лет шести,
Как серна гор, пуглив и дик
И слаб и гибок, как тростник.
Но в нем мучительный недуг
Развил тогда могучий дух
Его отцов. Без жалоб он
Томился, даже слабый стон
Из детских губ не вылетал,
Он знаком пищу отвергал
И тихо, гордо умирал.
Из жалости один монах
Больного призрел, и в стенах
Хранительных остался он,
Искусством дружеским спасен.
Но, чужд ребяческих утех,
Сначала бегал он от всех,
Бродил безмолвен, одинок,
Смотрел, вздыхая, на восток,
Гоним неясною тоской
По стороне своей родной.
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещен святым отцом
И, с шумным светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет,
Как вдруг однажды он исчез
Осенней ночью. Темный лес
Тянулся по горам кругам.
Три дня все поиски по нем
Напрасны были, но потом
Его в степи без чувств нашли
И вновь в обитель принесли.
Он страшно бледен был и худ
И слаб, как будто долгий труд,
Болезнь иль голод испытал.
Он на допрос не отвечал
И с каждым днем приметно вял.
И близок стал его конец;
Тогда пришел к нему чернец
С увещеваньем и мольбой;
И, гордо выслушав, больной
Привстал, собрав остаток сил,
И долго так он говорил:

3

"Ты слушать исповедь мою
Сюда пришел, благодарю.
Все лучше перед кем-нибудь
Словами облегчить мне грудь;
Но людям я не делал зла,
И потому мои дела
Немного пользы вам узнать,
А душу можно ль рассказать?
Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б мог.
Я знал одной лишь думы власть,
Одну - но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила,
Изгрызла душу и сожгла.
Она мечты мои звала
От келий душных и молитв
В тот чудный мир тревог и битв,
Где в тучах прячутся скалы,
Где люди вольны, как орлы.
Я эту страсть во тьме ночной
Вскормил слезами и тоской;
Ее пред небом и землей
Я ныне громко признаю
И о прощенье не молю.

4

Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от смерти спас -
Зачем? .. Угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах
Душой дитя, судьбой монах.
Я никому не мог сказать
Священных слов "отец" и "мать".
Конечно, ты хотел, старик,
Чтоб я в обители отвык
От этих сладостных имен, -
Напрасно: звук их был рожден
Со мной. И видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ - могил!
Тогда, пустых не тратя слез,
В душе я клятву произнес:
Хотя на миг когда-нибудь
Мою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья те
Погибли в полной красоте,
И я как жил, в земле чужой
Умру рабом и сиротой.

5

Меня могила не страшит:
Там, говорят, страданье спит
В холодной вечной тишине;
Но с жизнью жаль расстаться мне.
Я молод, молод... Знал ли ты
Разгульной юности мечты?
Или не знал, или забыл,
Как ненавидел и любил;
Как сердце билося живей
При виде солнца и полей
С высокой башни угловой,
Где воздух свеж и где порой
В глубокой скважине стены,
Дитя неведомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Сидит, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свет
Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
И от желаний ты отвык.
Что за нужда? Ты жил, старик!
Тебе есть в мире что забыть,
Ты жил, - я также мог бы жить!

6

Ты хочешь знать, что видел я
На воле? - Пышные поля,
Холмы, покрытые венцом
Дерев, разросшихся кругом,
Шумящих свежею толпой,
Как братья в пляске круговой.
Я видел груды темных скал,
Когда поток их разделял.
И думы их я угадал:
Мне было свыше то дано!
Простерты в воздухе давно
Объятья каменные их,
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года -
Им не сойтиться никогда!
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег -
Как будто белый караван
Залетных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих, как алмаз,
Седой незыблемый Кавказ;
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там жил,
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней...

7

И вспомнил я отцовский дом,
Ущелье наше и кругом
В тени рассыпанный аул;
Мне слышался вечерний гул
Домой бегущих табунов
И дальний лай знакомых псов.
Я помнил смуглых стариков,
При свете лунных вечеров
Против отцовского крыльца
Сидевших с важностью лица;
И блеск оправленных ножон
Кинжалов длинных... и как сон
Все это смутной чередой
Вдруг пробегало предо мной.
А мой отец? он как живой
В своей одежде боевой
Являлся мне, и помнил я
Кольчуги звон, и блеск ружья,
И гордый непреклонный взор,
И молодых моих сестер...
Лучи их сладостных очей
И звук их песен и речей
Над колыбелию моей...
В ущелье там бежал поток.
Он шумен был, но неглубок;
К нему, на золотой песок,
Играть я в полдень уходил
И взором ласточек следил,
Когда они перед дождем
Волны касалися крылом.
И вспомнил я наш мирный дом
И пред вечерним очагом
Рассказы долгие о том,
Как жили люди прежних дней,
Когда был мир еще пышней.

8

Ты хочешь знать, что делал я
На воле? Жил - и жизнь моя
Без этих трех блаженных дней
Была б печальней и мрачней
Бессильной старости твоей.
Давным-давно задумал я
Взглянуть на дальние поля,
Узнать, прекрасна ли земля,
Узнать, для воли иль тюрьмы
На этот свет родимся мы.
И в час ночной, ужасный час,
Когда гроза пугала вас,
Когда, столпясь при алтаре,
Вы ниц лежали на земле,
Я убежал. О, я как брат
Обняться с бурей был бы рад!
Глазами тучи я следил,
Рукою молнию ловил...
Скажи мне, что средь этих стен
Могли бы дать вы мне взамен
Той дружбы краткой, но живой,
Меж бурным сердцем и грозой?,.

9

Бежал я долго - где, куда?
Не знаю! ни одна звезда
Не озаряла трудный путь.
Мне было весело вдохнуть
В мою измученную грудь
Ночную свежесть тех лесов,
И только! Много я часов
Бежал, и наконец, устав,
Прилег между высоких трав;
Прислушался: погони нет.
Гроза утихла. Бледный свет
Тянулся длинной полосой
Меж темным небом и землей,
И различал я, как узор,
На ней зубцы далеких гор;
Недвижим, молча я лежал,
Порой в ущелии шакал
Кричал и плакал, как дитя,
И, гладкой чешуей блестя,
Змея скользила меж камней;
Но страх не сжал души моей:
Я сам, как зверь, был чужд людей
И полз и прятался, как змей.

10

Внизу глубоко подо мной
Поток усиленный грозой
Шумел, и шум его глухой
Сердитых сотне голосов
Подобился. Хотя без слов
Мне внятен был тот разговор,
Немолчный ропот, вечный спор
С упрямой грудою камней.
То вдруг стихал он, то сильней
Он раздавался в тишине;
И вот, в туманной вышине
Запели птички, и восток
Озолотился; ветерок
Сырые шевельнул листы;
Дохнули сонные цветы,
И, как они, навстречу дню
Я поднял голову мою...
Я осмотрелся; не таю:
Мне стало страшно; на краю
Грозящей бездны я лежал,
Где выл, крутясь, сердитый вал;
Туда вели ступени скал;
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда, низверженный с небес,
В подземной пропасти исчез.

11

Кругом меня цвел божий сад;
Растений радужный наряд
Хранил следы небесных слез,
И кудри виноградных лоз
Вились, красуясь меж дерев
Прозрачной зеленью листов;
И грозды полные на них,
Серег подобье дорогих,
Висели пышно, и порой
К ним птиц летал пугливый рой
И снова я к земле припал
И снова вслушиваться стал
К волшебным, странным голосам;
Они шептались по кустам,
Как будто речь свою вели
О тайнах неба и земли;
И все природы голоса
Сливались тут; не раздался
В торжественный хваленья час
Лишь человека гордый глас.
Всуе, что я чувствовал тогда,
Те думы - им уж нет следа;
Но я б желал их рассказать,
Чтоб жить, хоть мысленно, опять.
В то утро был небесный свод
Так чист, что ангела полет
Прилежный взор следить бы мог;
Он так прозрачно был глубок,
Так полон ровной синевой!
Я в нем глазами и душой
Тонул, пока полдневный зной
Мои мечты не разогнал.
И жаждой я томиться стал.

12

Тогда к потоку с высоты,
Держась за гибкие кусты,
С плиты на плиту я, как мог,
Спускаться начал. Из-под ног
Сорвавшись, камень иногда
Катился вниз - за ним бразда
Дымилась, прах вился столбом;
Гудя и прыгая, потом
Он поглощаем был волной;
И я висел над глубиной,
Но юность вольная сильна,
И смерть казалась не страшна!
Лишь только я с крутых высот
Спустился, свежесть горных вод
Повеяла навстречу мне,
И жадно я припал к волне.
Вдруг - голос - легкий шум шагов...
Мгновенно скрывшись меж кустов,
Невольным трепетом объят,
Я поднял боязливый взгляд
И жадно вслушиваться стал:
И ближе, ближе все звучал
Грузинки голос молодой,
Так безыскусственно живой,
Так сладко вольный, будто он
Лишь звуки дружеских имен
Произносить был приучен.
Простая песня то была,
Но в мысль она мне залегла,
И мне, лишь сумрак настает,
Незримый дух ее поет.

13

Держа кувшин над головой,
Грузинка узкою тропой
Сходила к берегу. Порой
Она скользила меж камней,
Смеясь неловкости своей.
И беден был ее наряд;
И шла она легко, назад
Изгибы длинные чадры
Откинув. Летние жары
Покрыли тенью золотой
Лицо и грудь ее; и зной
Дышал от уст ее и щек.
И мрак очей был так глубок,
Так полон тайнами любви,
Что думы пылкие мои
Смутились. Помню только я
Кувшина звон, - когда струя
Вливалась медленно в него,
И шорох... больше ничего.
Когда же я очнулся вновь
И отлила от сердца кровь,
Она была уж далеко;
И шла, хоть тише, - но легко,
Стройна под ношею своей,
Как тополь, царь ее полей!
Недалеко, в прохладной мгле,
Казалось, приросли к скале
Две сакли дружною четой;
Над плоской кровлею одной
Дымок струился голубой.
Я вижу будто бы теперь,
Как отперлась тихонько дверь...
И затворилася опять! ..
Тебе, я знаю, не понять
Мою тоску, мою печаль;
И если б мог, - мне было б жаль:
Воспоминанья тех минут
Во мне, со мной пускай умрут.

14

Трудами ночи изнурен,
Я лег в тени. Отрадный сон
Сомкнул глаза невольно мне...
И снова видел я во сне
Грузинки образ молодой.
И странной сладкою тоской
Опять моя заныла грудь.
Я долго силился вздохнуть -
И пробудился. Уж луна
Вверху сияла, и одна
Лишь тучка кралася за ней,
Как за добычею своей,
Объятья жадные раскрыв.
Мир темен был и молчалив;
Лишь серебристой бахромой
Вершины цепи снеговой
Вдали сверкали предо мной
Да в берега плескал поток.
В знакомой сакле огонек
То трепетал, то снова гас:
На небесах в полночный час
Так гаснет яркая звезда!
Хотелось мне... но я туда
Взойти не смел. Я цель одну -
Пройти в родимую страну -
Имел в душе и превозмог
Страданье голода, как мог.
И вот дорогою прямой
Пустился, робкий и немой.
Но скоро в глубине лесной
Из виду горы потерял
И тут с пути сбиваться стал.

15

Напрасно в бешенстве порой
Я рвал отчаянной рукой
Терновник, спутанный плющом:
Все лес был, вечный лес кругом,
Страшней и гуще каждый час;
И миллионом черных глаз
Смотрела ночи темнота
Сквозь ветви каждого куста.
Моя кружилась голова;
Я стал влезать на дерева;
Но даже на краю небес
Все тот же был зубчатый лес.
Тогда на землю я упал;
И в исступлении рыдал,
И грыз сырую грудь земли,
И слезы, слезы потекли
В нее горючею росой...
Но, верь мне, помощи людской
Я не желал... Я был чужой
Для них навек, как зверь степной;
И если б хоть минутный крик
Мне изменил - клянусь, старик,
Я б вырвал слабый мой язык.

16

Ты помнишь детские года:
Слезы не знал я никогда;
Но тут я плакал без стыда.
Кто видеть мог? Лишь темный лес
Да месяц, плывший средь небес!
Озарена его лучом,
Покрыта мохом и песком,
Непроницаемой стеной
Окружена, передо мной
Была поляна. Вдруг во ней
Мелькнула тень, и двух огней
Промчались искры... и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из чащи выскочил и лег,
Играя, навзничь на песок.
То был пустыни вечный гость -
Могучий барс. Сырую кость
Он грыз и весело визжал;
То взор кровавый устремлял,
Мотая ласково хвостом,
На полный месяц, - и на нем
Шерсть отливалась серебром.
Я ждал, схватив рогатый сук,
Минуту битвы; сердце вдруг
Зажглося жаждою борьбы
И крови... да, рука судьбы
Меня вела иным путем...
Но нынче я уверен в том,
Что быть бы мог в краю отцов
Не из последних удальцов.

17

Я ждал. И вот в тени ночной
Врага почуял он, и вой
Протяжный, жалобный как стон
Раздался вдруг... и начал он
Сердито лапой рыть песок,
Встал на дыбы, потом прилег,
И первый бешеный скачок
Мне страшной смертью грозил...
Но я его предупредил.
Удар мой верен был и скор.
Надежный сук мой, как топор,
Широкий лоб его рассек...
Он застонал, как человек,
И опрокинулся. Но вновь,
Хотя лила из раны кровь
Густой, широкою волной,
Бой закипел, смертельный бой!

18

Ко мне он кинулся на грудь:
Но в горло я успел воткнуть
И там два раза повернуть
Мое оружье... Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во мгле
Бой продолжался на земле.
И я был страшен в этот миг;
Как барс пустынный, зол и дик,
Я пламенел, визжал, как он;
Как будто сам я был рожден
В семействе барсов и волков
Под свежим пологом лесов.
Казалось, что слова людей
Забыл я - и в груди моей
Родился тот ужасный крик,
Как будто с детства мой язык
К иному звуку не привык...
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно - и потом
Закрылись тихо вечным сном;
Но с торжествующим врагом
Он встретил смерть лицом к лицу,
Как в битве следует бойцу! ..

19

Ты видишь на груди моей
Следы глубокие когтей;
Еще они не заросли
И не закрылись; но земли
Сырой покров их освежит
И смерть навеки заживит.
О них тогда я позабыл,
И, вновь собрав остаток сил,
Побрел я в глубине лесной...
Но тщетно спорил я с судьбой:
Она смеялась надо мной!

20

Я вышел из лесу. И вот
Проснулся день, и хоровод
Светил напутственных исчез
В его лучах. Туманный лес
Заговорил. Вдали аул
Куриться начал. Смутный гул
В долине с ветром пробежал...
Я сел и вслушиваться стал;
Но смолк он вместе с ветерком.
И кинул взоры я кругом:
Тот край, казалось, мне знаком.
И страшно было мне, понять
Не мог я долго, что опять
Вернулся я к тюрьме моей;
Что бесполезно столько дней
Я тайный замысел ласкал,
Терпел, томился и страдал,
И все зачем?.. Чтоб в цвете лет,
Едва взглянув на божий свет,
При звучном ропоте дубрав
Блаженство вольности познав,
Унесть в могилу за собой
Тоску по родине святой,
Надежд обманутых укор
И вашей жалости позор! ..
Еще в сомненье погружен,
Я думал - это страшный сон...
Вдруг дальний колокола звон
Раздался снова в тишине -
И тут все ясно стало мне...
О, я узнал его тотчас!
Он с детских глаз уже не раз
Сгонял виденья снов живых
Про милых ближних и родных,
Про волю дикую степей,
Про легких, бешеных коней,
Про битвы чудные меж скал,
Где всех один я побеждал! ..
И слушал я без слез, без сил.
Казалось, звон тот выходил
Из сердца - будто кто-нибудь
Железом ударял мне в грудь.
И смутно понял я тогда,
Что мне на родину следа
Не проложить уж никогда.

21

Да, заслужил я жребий мой!
Могучий конь, в степи чужой,
Плохого сбросив седока,
На родину издалека
Найдет прямой и краткий путь...
Что я пред ним? Напрасно грудь
Полна желаньем и тоской:
То жар бессильный и пустой,
Игра мечты, болезнь ума.
На мне печать свою тюрьма
Оставила... Таков цветок
Темничный: вырос одинок
И бледен он меж плит сырых,
И долго листьев молодых
Не распускал, все ждал лучей
Живительных. И много дней
Прошло, и добрая рука
Печально тронулась цветка,
И был он в сад перенесен,
В соседство роз. Со всех сторон
Дышала сладость бытия...
Но что ж? Едва взошла заря,
Палящий луч ее обжег
В тюрьме воспитанный цветок...

22

И как его, палил меня
Огонь безжалостного дня.
Напрасно прятал я в траву
Мою усталую главу:
Иссохший лист ее венцом
Терновым над моим челом
Свивался, и в лицо огнем
Сама земля дышала мне.
Сверкая быстро в вышине,
Кружились искры, с белых скал
Струился пар. Мир божий спал
В оцепенении глухом
Отчаянья тяжелым сном.
Хотя бы крикнул коростель,
Иль стрекозы живая трель
Послышалась, или ручья
Ребячий лепет... Лишь змея,
Сухим бурьяном шелестя,
Сверкая желтою спиной,
Как будто надписью златой
Покрытый донизу клинок,
Браздя рассыпчатый песок.
Скользила бережно, потом,
Играя, нежася на нем,
Тройным свивалася кольцом;
То, будто вдруг обожжена,
Металась, прыгала она
И в дальних пряталась кустах...

23

И было все на небесах
Светло и тихо. Сквозь пары
Вдали чернели две горы.
Наш монастырь из-за одной
Сверкал зубчатою стеной.
Внизу Арагва и Кура,
Обвив каймой из серебра
Подошвы свежих островов,
По корням шепчущих кустов
Бежали дружно и легко...
До них мне было далеко!
Хотел я встать - передо мной
Все закружилось с быстротой;
Хотел кричать - язык сухой
Беззвучен и недвижим был...
Я умирал. Меня томил
Предсмертный бред.
Казалось мне,
Что я лежу на влажном дне
Глубокой речки - и была
Кругом таинственная мгла.
И, жажду вечную поя,
Как лед холодная струя,
Журча, вливалася мне в грудь...
И я боялся лишь заснуть, -
Так было сладко, любо мне...
А надо мною в вышине
Волна теснилася к волне.
И солнце сквозь хрусталь волны
Сияло сладостней луны...
И рыбок пестрые стада
В лучах играли иногда.
И помню я одну из них:
Она приветливей других
Ко мне ласкалась. Чешуей
Была покрыта золотой
Ее спина. Она вилась
Над головой моей не раз,
И взор ее зеленых глаз
Был грустно нежен и глубок...
И надивиться я не мог:
Ее сребристый голосок
Мне речи странные шептал,
И пел, и снова замолкал.
Он говорил:
"Дитя мое,
Останься здесь со мной:
В воде привольное житье
И холод и покой.

*

Я созову моих сестер:
Мы пляской круговой
Развеселим туманный взор
И дух усталый твой.

*

Усни, постель твоя мягка,
Прозрачен твой покров.
Пройдут года, пройдут века
Под говор чудных снов.

*

О милый мой! не утаю,
Что я тебя люблю,
Люблю как вольную струю,
Люблю как жизнь мою..."

И долго, долго слушал я;
И мнилось, звучная струя
Сливала тихий ропот свой
С словами рыбки золотой.
Тут я забылся. Божий свет
В глазах угас. Безумный бред
Бессилью тела уступил...

24

Так я найден и поднят был...
Ты остальное знаешь сам.
Я кончил. Верь моим словам
Или не верь, мне все равно.
Меня печалит лишь одно:
Мой труп холодный и немой
Не будет тлеть в земле родной,
И повесть горьких мук моих
Не призовет меж стен глухих
Вниманье скорбное ничье
На имя темное мое.

25

Прощай, отец... дай руку мне:
Ты чувствуешь, моя в огне...
Знай, этот пламень с юных дней,
Таяся, жил в груди моей;
Но ныне пищи нет ему,
И он прожег свою тюрьму
И возвратится вновь к тому,
Кто всем законной чередой
Дает страданье и покой...
Но что мне в том? - пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют...
Увы! - за несколько минут
Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял...

26

Когда я стану умирать,
И, верь, тебе не долго ждать,
Ты перенесть меня вели
В наш сад, в то место, где цвели
Акаций белых два куста...
Трава меж ними так густа,
И свежий воздух так душист,
И так прозрачно-золотист
Играющий на солнце лист!
Там положить вели меня.
Сияньем голубого дня
Упьюся я в последний раз.
Оттуда виден и Кавказ!
Быть может, он с своих высот
Привет прощальный мне пришлет,
Пришлет с прохладным ветерком...
И близ меня перед концом
Родной опять раздастся звук!
И стану думать я, что друг
Иль брат, склонившись надо мной,
Отер внимательной рукой
С лица кончины хладный пот
И что вполголоса поет
Он мне про милую страну..
И с этой мыслью я засну,
И никого не прокляну!..."

Михаил Лермонтов
"Мцыри"
1839




1 Мцыри - на грузинском языке значит "неслужащий монах", нечто вроде
"послушника". (Прим. Лермонтова.)

Осталась женщина – закончились слова.

Сиянье севера, о, питерская йога! –
Дрянной коньяк. У каменного льва
Замри, мгновенье: я прошу немного.
Как город гол и вымучен дождем.
Я сдохну в нем и опоздаю снова
На десять лет. Е.Т. был прав. Спасем
Культуру, блядь, заблудшую корову.
И слава нас, скуля, уволочет –
Растрепанных с немытою посудой –
В библиотечный срам и прибогемный сброд,
Под пресный взгляд читающего будды.
…Но, может быть, меня и занесло.
Фарфор Невы разбит: ты помнишь это?
Сезон дерьма. Закончились слова. И шло
Две тысячи второе лето.

Екатерина Симонова
"Северная элегия"
2002

И время схлынет кровью и водой.

Забыт смычок на нежной партитуре.
Не пластырем залеплен рот – тобой.
Но ты осталась. Мы такие дуры.
Я не рожу. Я – это только я.
Ты станешь старой. Нам не породниться.
Но на двоих – одна в веках скамья
И явная, как задница, больница.
Но просыпаться в страхе по утрам
И прижимать к себе – седую, злую,
Родную, ненавижу, не отдам –
Два твердых мула в лошадиной сбруе.
И музы розами нам веки отобьют,
Нас выбросят, как тапочки пустые.
И в грязном мраморе мы, слипшись, встанем тут –
Смиренные, а значит – не живые.

Екатерина Симонова
"Северная элегия. 2."
2002

Нам потребуются конвоиры,

Чтобы вовремя увести.
Возьми зелёные камни
И предсказывающие будущее шары.
Положи еды, но немного,
Нам мало поможет еда,
А воды нужно много, так много,
Что, в принципе, вся наша поклажа вода.
Не бери ничего режущего,
Ничего требующего ума,
Ничего некрасивого тоже не надо
И, да,
Опасайся только трещины,
Крови не бойся, только пропасти бойся, дыры.
В любви нам понадобятся сапфиры
И репшнуры.

Дарья Баранова
2014

купи мне что-нибудь, но не еду.

что угодно, кроме еды.
цветы - гортензию, резеду.
жизнь у моря. смерть у воды.
купи мне что-нибудь про запас -
дело к ночи. дело к зиме.
что-нибудь для обоих нас.
а сдачу можешь забрать себе.

Геннадий Каневский
к.б.
2014

Мы друг другу прелести говорили,

Мы похожи были происхожденьем.
Мы дружили. Думаю, мы дружили.
/говорю с особенным убежденьем/

Ты сказал, что любишь его, тирана,
Что гордишься тем, как он твёрд и грозен.
Я смотрела мимо, держалась прямо,
А пчела висела на дикой розе.

Выбирало солнце угол атаки,
Невозможный Эрик бубнил о будде.
Но над нами будут разные флаги
И под ними будут разные люди.

Дарья Баранова
2014

было третье сентября

насморк нам чумой лечили
слуги ирода-царя
жала жадные дрочили
опустили всю страну
поступили как сказали
потный раб принес к столу
блюдо с детскими глазами
звонче музыка играй
ободряй забаву зверю
если есть кому-то рай
я теперь в него не верю
со святыми не пойду
соглашаюсь жить в аду
в царстве ирода-царя
кровь подсохла на рассвете
над страной горит заря
на траве играют дети
все невинны каждый наш
я предам и ты предашь

Алексей Цветков
4 сентября 2004