I saw the best minds of my generation destroyed by madness, starving hysterical naked,

I

dragging themselves through the negro streets at dawn looking for an angry fix,
angelheaded hipsters burning for the ancient heavenly connection to the starry dynamo in the machinery of night,
who poverty and tatters and hollow-eyed and high sat up smoking in the supernatural darkness of cold-water flats floating across the tops of cities contemplating jazz,
who bared their brains to Heaven under the El and saw Mohammedan angels staggering on tenement roofs illuminated,
who passed through universities with radiant cool eyes hallucinating Arkansas and Blake-light tragedy among the scholars of war,
who were expelled from the academies for crazy & publishing obscene odes on the windows of the skull,
who cowered in unshaven rooms in underwear, burning their money in wastebaskets and listening to the Terror through the wall,
who got busted in their pubic beards returning through Laredo with a belt of marijuana for New York,
who ate fire in paint hotels or drank turpentine in Paradise Alley, death, or purgatoried their torsos night after night
with dreams, with drugs, with waking nightmares, alcohol and cock and endless balls,
incomparable blind streets of shuddering cloud and lightning in the mind leaping toward poles of Canada & Paterson, illuminating all the motionless world of Time between,
Peyote solidities of halls, backyard green tree cemetery dawns, wine drunkenness over the rooftops, storefront boroughs of teahead joyride neon blinking traffic light, sun and moon and tree vibrations in the roaring winter dusks of Brooklyn, ashcan rantings and kind king light of mind,
who chained themselves to subways for the endless ride from Battery to holy Bronx on benzedrine until the noise of wheels and children brought them down shuddering mouth-wracked and battered bleak of brain all drained of brilliance in the drear light of Zoo,
who sank all night in submarine light of Bickford’s floated out and sat through the stale beer afternoon in desolate Fugazzi’s, listening to the crack of doom on the hydrogen jukebox,
who talked continuously seventy hours from park to pad to bar to Bellevue to museum to the Brooklyn Bridge,
a lost battalion of platonic conversationalists jumping down the stoops off fire escapes off windowsills off Empire State out of the moon,
yacketayakking screaming vomiting whispering facts and memories and anecdotes and eyeball kicks and shocks of hospitals and jails and wars,
whole intellects disgorged in total recall for seven days and nights with brilliant eyes, meat for the Synagogue cast on the pavement,
who vanished into nowhere Zen New Jersey leaving a trail of ambiguous picture postcards of Atlantic City Hall,
suffering Eastern sweats and Tangerian bone-grindings and migraines of China under junk-withdrawal in Newark’s bleak furnished room,
who wandered around and around at midnight in the railroad yard wondering where to go, and went, leaving no broken hearts,
who lit cigarettes in boxcars boxcars boxcars racketing through snow toward lonesome farms in grandfather night,
who studied Plotinus Poe St. John of the Cross telepathy and bop kabbalah because the cosmos instinctively vibrated at their feet in Kansas,
who loned it through the streets of Idaho seeking visionary indian angels who were visionary indian angels,
who thought they were only mad when Baltimore gleamed in supernatural ecstasy,
who jumped in limousines with the Chinaman of Oklahoma on the impulse of winter midnight streetlight smalltown rain,
who lounged hungry and lonesome through Houston seeking jazz or sex or soup, and followed the brilliant Spaniard to converse about America and Eternity, a hopeless task, and so took ship to Africa,
who disappeared into the volcanoes of Mexico leaving behind nothing but the shadow of dungarees and the lava and ash of poetry scattered in fireplace Chicago,
who reappeared on the West Coast investigating the FBI in beards and shorts with big pacifist eyes sexy in their dark skin passing out incomprehensible leaflets,
who burned cigarette holes in their arms protesting the narcotic tobacco haze of Capitalism,
who distributed Supercommunist pamphlets in Union Square weeping and undressing while the sirens of Los Alamos wailed them down, and wailed down Wall, and the Staten Island ferry also wailed,
who broke down crying in white gymnasiums naked and trembling before the machinery of other skeletons,
who bit detectives in the neck and shrieked with delight in policecars for committing no crime but their own wild cooking pederasty and intoxication,
who howled on their knees in the subway and were dragged off the roof waving genitals and manuscripts,
who let themselves be fucked in the ass by saintly motorcyclists, and screamed with joy,
who blew and were blown by those human seraphim, the sailors, caresses of Atlantic and Caribbean love,
who balled in the morning in the evenings in rosegardens and the grass of public parks and cemeteries scattering their semen freely to whomever come who may,
who hiccuped endlessly trying to giggle but wound up with a sob behind a partition in a Turkish Bath when the blond & naked angel came to pierce them with a sword,
who lost their loveboys to the three old shrews of fate the one eyed shrew of the heterosexual dollar the one eyed shrew that winks out of the womb and the one eyed shrew that does nothing but sit on her ass and snip the intellectual golden threads of the craftsman’s loom,
who copulated ecstatic and insatiate with a bottle of beer a sweetheart a package of cigarettes a candle and fell off the bed, and continued along the floor and down the hall and ended fainting on the wall with a vision of ultimate cunt and come eluding the last gyzym of consciousness,
who sweetened the snatches of a million girls trembling in the sunset, and were red eyed in the morning but prepared to sweeten the snatch of the sunrise, flashing buttocks under barns and naked in the lake,
who went out whoring through Colorado in myriad stolen night-cars, N.C., secret hero of these poems, cocksman and Adonis of Denver—joy to the memory of his innumerable lays of girls in empty lots & diner backyards, moviehouses’ rickety rows, on mountaintops in caves or with gaunt waitresses in familiar roadside lonely petticoat upliftings & especially secret gas-station solipsisms of johns, & hometown alleys too,
who faded out in vast sordid movies, were shifted in dreams, woke on a sudden Manhattan, and picked themselves up out of basements hung-over with heartless Tokay and horrors of Third Avenue iron dreams & stumbled to unemployment offices,
who walked all night with their shoes full of blood on the snowbank docks waiting for a door in the East River to open to a room full of steam-heat and opium,
who created great suicidal dramas on the apartment cliff-banks of the Hudson under the wartime blur floodlight of the moon & their heads shall be crowned with laurel in oblivion,
who ate the lamb stew of the imagination or digested the crab at the muddy bottom of the rivers of Bowery,
who wept at the romance of the streets with their pushcarts full of onions and bad music,
who sat in boxes breathing in the darkness under the bridge, and rose up to build harpsichords in their lofts,
who coughed on the sixth floor of Harlem crowned with flame under the tubercular sky surrounded by orange crates of theology,
who scribbled all night rocking and rolling over lofty incantations which in the yellow morning were stanzas of gibberish,
who cooked rotten animals lung heart feet tail borsht & tortillas dreaming of the pure vegetable kingdom,
who plunged themselves under meat trucks looking for an egg,
who threw their watches off the roof to cast their ballot for Eternity outside of Time, & alarm clocks fell on their heads every day for the next decade,
who cut their wrists three times successively unsuccessfully, gave up and were forced to open antique stores where they thought they were growing old and cried,
who were burned alive in their innocent flannel suits on Madison Avenue amid blasts of leaden verse & the tanked-up clatter of the iron regiments of fashion & the nitroglycerine shrieks of the fairies of advertising & the mustard gas of sinister intelligent editors, or were run down by the drunken taxicabs of Absolute Reality,
who jumped off the Brooklyn Bridge this actually happened and walked away unknown and forgotten into the ghostly daze of Chinatown soup alleyways & firetrucks, not even one free beer,
who sang out of their windows in despair, fell out of the subway window, jumped in the filthy Passaic, leaped on negroes, cried all over the street, danced on broken wineglasses barefoot smashed phonograph records of nostalgic European 1930s German jazz finished the whiskey and threw up groaning into the bloody toilet, moans in their ears and the blast of colossal steamwhistles,
who barreled down the highways of the past journeying to each other’s hotrod-Golgotha jail-solitude watch or Birmingham jazz incarnation,
who drove crosscountry seventytwo hours to find out if I had a vision or you had a vision or he had a vision to find out Eternity,
who journeyed to Denver, who died in Denver, who came back to Denver & waited in vain, who watched over Denver & brooded & loned in Denver and finally went away to find out the Time, & now Denver is lonesome for her heroes,
who fell on their knees in hopeless cathedrals praying for each other’s salvation and light and breasts, until the soul illuminated its hair for a second,
who crashed through their minds in jail waiting for impossible criminals with golden heads and the charm of reality in their hearts who sang sweet blues to Alcatraz,
who retired to Mexico to cultivate a habit, or Rocky Mount to tender Buddha or Tangiers to boys or Southern Pacific to the black locomotive or Harvard to Narcissus to Woodlawn to the daisychain or grave,
who demanded sanity trials accusing the radio of hypnotism & were left with their insanity & their hands & a hung jury,
who threw potato salad at CCNY lecturers on Dadaism and subsequently presented themselves on the granite steps of the madhouse with shaven heads and harlequin speech of suicide, demanding instantaneous lobotomy,
and who were given instead the concrete void of insulin Metrazol electricity hydrotherapy psychotherapy occupational therapy pingpong & amnesia,
who in humorless protest overturned only one symbolic pingpong table, resting briefly in catatonia,
returning years later truly bald except for a wig of blood, and tears and fingers, to the visible madman doom of the wards of the madtowns of the East,
Pilgrim State’s Rockland’s and Greystone’s foetid halls, bickering with the echoes of the soul, rocking and rolling in the midnight solitude-bench dolmen-realms of love, dream of life a nightmare, bodies turned to stone as heavy as the moon,
with mother finally ******, and the last fantastic book flung out of the tenement window, and the last door closed at 4 A.M. and the last telephone slammed at the wall in reply and the last furnished room emptied down to the last piece of mental furniture, a yellow paper rose twisted on a wire hanger in the closet, and even that imaginary, nothing but a hopeful little bit of hallucination—
ah, Carl, while you are not safe I am not safe, and now you’re really in the total animal soup of time—
and who therefore ran through the icy streets obsessed with a sudden flash of the alchemy of the use of the ellipsis catalogue a variable measure and the vibrating plane,
who dreamt and made incarnate gaps in Time & Space through images juxtaposed, and trapped the archangel of the soul between 2 visual images and joined the elemental verbs and set the noun and dash of consciousness together jumping with sensation of Pater Omnipotens Aeterna Deus
to recreate the syntax and measure of poor human prose and stand before you speechless and intelligent and shaking with shame, rejected yet confessing out the soul to conform to the rhythm of thought in his naked and endless head,
the madman bum and angel beat in Time, unknown, yet putting down here what might be left to say in time come after death,
and rose reincarnate in the ghostly clothes of jazz in the goldhorn shadow of the band and blew the suffering of America’s naked mind for love into an eli eli lamma lamma sabacthani saxophone cry that shivered the cities down to the last radio
with the absolute heart of the poem of life butchered out of their own bodies good to eat a thousand years.


II

What sphinx of cement and aluminum bashed open their skulls and ate up their brains and imagination?
Moloch! Solitude! Filth! Ugliness! Ashcans and unobtainable dollars! Children screaming under the stairways! Boys sobbing in armies! Old men weeping in the parks!
Moloch! Moloch! Nightmare of Moloch! Moloch the loveless! Mental Moloch! Moloch the heavy judger of men!
Moloch the incomprehensible prison! Moloch the crossbone soulless jailhouse and Congress of sorrows! Moloch whose buildings are judgment! Moloch the vast stone of war! Moloch the stunned governments!
Moloch whose mind is pure machinery! Moloch whose blood is running money! Moloch whose fingers are ten armies! Moloch whose breast is a cannibal dynamo! Moloch whose ear is a smoking tomb!
Moloch whose eyes are a thousand blind windows! Moloch whose skyscrapers stand in the long streets like endless Jehovahs! Moloch whose factories dream and croak in the fog! Moloch whose smoke-stacks and antennae crown the cities!
Moloch whose love is endless oil and stone! Moloch whose soul is electricity and banks! Moloch whose poverty is the specter of genius! Moloch whose fate is a cloud of sexless hydrogen! Moloch whose name is the Mind!
Moloch in whom I sit lonely! Moloch in whom I dream Angels! Crazy in Moloch! Cocksucker in Moloch! Lacklove and manless in Moloch!
Moloch who entered my soul early! Moloch in whom I am a consciousness without a body! Moloch who frightened me out of my natural ecstasy! Moloch whom I abandon! Wake up in Moloch! Light streaming out of the sky!
Moloch! Moloch! Robot apartments! invisible suburbs! skeleton treasuries! blind capitals! demonic industries! spectral nations! invincible madhouses! granite cocks! monstrous bombs!
They broke their backs lifting Moloch to Heaven! Pavements, trees, radios, tons! lifting the city to Heaven which exists and is everywhere about us!
Visions! omens! hallucinations! miracles! ecstasies! gone down the American river!
Dreams! adorations! illuminations! religions! the whole boatload of sensitive bullshit!
Breakthroughs! over the river! flips and crucifixions! gone down the flood! Highs! Epiphanies! Despairs! Ten years’ animal screams and suicides! Minds! New loves! Mad generation! down on the rocks of Time!
Real holy laughter in the river! They saw it all! the wild eyes! the holy yells! They bade farewell! They jumped off the roof! to solitude! waving! carrying flowers! Down to the river! into the street!


III

Carl Solomon! I’m with you in Rockland
where you’re madder than I am
I’m with you in Rockland
where you must feel very strange
I’m with you in Rockland
where you imitate the shade of my mother
I’m with you in Rockland
where you’ve murdered your twelve secretaries
I’m with you in Rockland
where you laugh at this invisible humor
I’m with you in Rockland
where we are great writers on the same dreadful typewriter
I’m with you in Rockland
where your condition has become serious and is reported on the radio
I’m with you in Rockland
where the faculties of the skull no longer admit the worms of the senses
I'm with you in Rockland
where you drink the tea of the breasts of the spinsters of Utica
I’m with you in Rockland
where you pun on the bodies of your nurses the harpies of the Bronx
I’m with you in Rockland
where you scream in a straightjacket that you’re losing the game of the actual pingpong of the abyss
I’m with you in Rockland
where you bang on the catatonic piano the soul is innocent and immortal it should never die ungodly in an armed madhouse
I’m with you in Rockland
where fifty more shocks will never return your soul to its body again from its pilgrimage to a cross in the void
I’m with you in Rockland
where you accuse your doctors of insanity and plot the Hebrew socialist revolution against the fascist national Golgotha
I’m with you in Rockland
where you will split the heavens of Long Island and resurrect your living human Jesus from the superhuman tomb
I’m with you in Rockland
where there are twentyfive thousand mad comrades all together singing the final stanzas of the Internationale
I’m with you in Rockland
where we hug and kiss the United States under our bedsheets the United States that coughs all night and won’t let us sleep
I’m with you in Rockland
where we wake up electrified out of the coma by our own souls’ airplanes roaring over the roof they’ve come to drop angelic bombs the hospital illuminates itself imaginary walls collapse O skinny legions run outside O starry-spangled shock of mercy the eternal war is here O victory forget your underwear we’re free
I’m with you in Rockland
in my dreams you walk dripping from a sea-journey on the highway across America in tears to the door of my cottage in the Western night


ALLEN GINSBERG
"Howl"

For Carl Solomon

San Francisco, 1955—1956

Мы не знаем, как умер Осип Э. Мандельштам.

Может, его удавили. Может, он умер сам.

Что приоткрылось сердцу, слуху, глазам, уму,
Весело или грустно было тогда ему?

Нам ничего не известно, где он и как он там.
Очень нам интересно. Боже, как страшно нам.

Виталий Пуханов
2013

...Зачем вырастает растенье,

Когда наступил уже день воскресенья?

Дома на улиц блюде
Спят, словно голуби в простуде.

Один из них – мой дом.
За матовым стеклом
Собрались вещи на Вечерю
После Хозяина потери.

Хозяин ушел давно
И сироты-вещи у меня
Боятся руки огня.
Они созданы не для,
А просто так,
Как вечности знак.

Здесь я напивался.
Магнитофон шатался.
А когда отсыпался,
Вещи спали, возвратившись в мой фаллос.

Ворон музыки по комнате шатался
И клевал жемчужины
Рылеева и Бестужева.

Тела после вскрытия комнаты не обнаружено.

Василий Филиппов
(1955--2013)

За то, что девочка Настасья

добро чужое стерегла,
босая бегала в ненастье
за водкою для старика,-

ей полагался бог красивый
в чертоге, солнцем залитом,
щеголеватый, справедливый,
в старинном платье золотом.

Но посреди хмельной икоты,
среди убожества всего
две почерневшие иконы
не походили на него.

За это вдруг расцвел цикорий,
порозовели жемчуга,
и раздалось, как хор церковный,
простое имя жениха.

Он разом вырос у забора,
поднес ей желтый медальон
и так вполне сошел за бога
в своем величье молодом.

И в сердце было свято-свято
от той гармошки гулевой,
от вин, от сладкогласья свата
и от рубашки голубой.

А он уже глядел обманно,
платочек газовый снимал
и у соседнего амбара
ей плечи слабые сминал...

А Настя волос причесала,
взяла платок за два конца,
а Настя пела, причитала,
держала руки у лица.

"Ах, что со мной ты понаделал,
какой беды понатворил!
Зачем ты в прошлый понедельник
мне белый розан подарил?

Ах, верба, верба, моя верба,
не вянь ты, верба, погоди!
Куда девалась моя вера -
остался крестик на груди".

А дождик солнышком сменялся,
и не случалось ничего,
и бог над девочкой смеялся,
и вовсе не было его.

Белла Ахмадулина
"Бог"
1967

прозрачен ноябрь – далеко-далеко.

легок сон, облаком выжидающий над лицом -
выглядывая в спокойном лице окно,
чтобы остаться и отразиться в нем.

день будет долгим, ты не запомнишь его,
как не запоминают того, что хорошо.
дерево, повернувшееся спиной,
провожает тех, кто ушел.

вечером женщина нальет вина,
хлеба и сыра отрежет, сядет с тобой,
ляжет с тобой, не зная, что такое вина,
и вздохнет глубоко.

и заснет, пальцами едва шевеля,
будто прядя времени шерстяную нить,
ни черную и ни белую, как земля,
и шепча во сне: «посвети».

Екатерина Симонова
2013

If sadness

is akin to patience,

we’re back!


Pattern recognition
was our first response

to loneliness.

Here and there were like
one place.

But we need to triangulate,
find someone to show.


*

There’s a jolt, quasi-electric,
when one of our myths
reverts to abstraction.

Now we all know
every name's Eurydice,
briefly returned
from blankness

and the way back
won’t bear scrutiny.

High voices
over rapid-pulsing synthesizers
intone, “without you”—

which is soothing.

We prefer meta-significance:

the way the clouds exchange
white scraps
in glory.

No more wishes.

No more bungalows
behind car-washes
painted the color of
swimming pools

RAE ARMANTROUT
"Upper World"
2003

In English

we place a noun
meaning fixed purpose
before our verbs
to create the future
tense.


Here, in the private life
my team invents,
I’m in a floodlit kitchen
like the set
of an old-time ad
for Tide

and I am chopping
something.


Isn’t this the past
perfect?
Should I feel nostalgic?

This corn is highly
leveraged

and I’m wearing
a pink slip.

RAE ARMANTROUT
"Will"
2013

God and Mother

went the same way.

* * *

What's a person to us
but a contortion
of pressure ridges
palpable
long after she is gone?

* * *

A thin old man in blue jeans,
back arched, grimaces
at the freezer compartment.

* * *

Lying in the tub,
I'm telling them—

the missing persons—

that a discrepancy
is a pea

and I am a Princess.

RAE ARMANTROUT
"Missing Persons"
2008

spider on the cold expanse

of glass, three stories high
rests intently
and so purely alone.

I’m not like that!

RAE ARMANTROUT
"Dusk"
2001

осенью раскладывали по отдельности

письма, письма, страховой полис,
и играли то, что нашлось в холодильнике —
битлз, криденс и роллинг стоунз,
а зимою надо бы на кухне за полночь
письма перечитывать, пить вино с ней,
задавать вопросы: «что такое запонки?» —
«это для манжет, но их уже не носят».

говорят, что ходит меж пространством и временем
медленный трамвай на четверо суток.
в нём простая искра добывается трением
чтобы разогнать подступающий сумрак.
в нём ещё играет чуть слышное радио
из смешного ящика с надписью «ригонда».
в нём ещё чайковский ездил к вивальди —
так и появились времена года.

Геннадий Каневский
"радио"
2012

Мы познакомились зимой

Январь на окнах рос
И дым держался столбовой
Из снежных папирос

Потом нагрянула весна
По клавишам стучать
И вглубь заброшена блесна
Велела мне молчать

А после лето приютил
Шиповник белокож
Уже герой стихов картин
Уже не шип а нож

Теперь в иные рубежи
Они наверно есть
Летят веселые стрижи
Под злую листоверть

И ты что тот стрижонок прав
Прочь от зимы летя
И сердце прячется в рукав
И плачет как дитя

Елена Сунцова
2013

сочинил бы что-нибудь но увы

и слова мертвы и звуки мертвы
так письменник кокетничает, хитрюга,
впрочем, тут же в руки берет бутыль
открывает кильку в томате иль
режет козий сыр, а его подруга

(совершенно новая) говорит,
что всегда ценила стихи навзрыд,
скажем, мужа Лары Живаго (Отто
Ларинголога), о тщете труда
и любови. Знаете, господа
звездный страх предутреннего полета

над цветущим киевом – спуск, подъем,
керосинки чиним, старье берем,
в переходах подземных сладко
и прохладно но разве ты видишь их?
ты высоко среди живых, негустых
облаков с серебряною подкладкой

а бутыль из беспошлинного ларька
в ней вода горька и печаль крепка -
гаснет свет – подсолнечный, тонкорунный –
об одной струне в молодой ночи,
где медсестры стонут, и спят врачи,
по притонам шляется тень Гаруна

аль-Рашида боже нехорошо
отбирать подаренное (еще
неразвернутое) нечестно даже
этот сыр и хлеб и любовь взаймы
лишь бы их хватило до дна зимы
до петушьего крика до третьей стражи

Бахыт Кенжеев
2013

Два мальчика, два тихих обормотика,

ни свитера,
ни плащика,
ни зонтика,
под дождичком
на досточке
качаются,
а песенки у них уже кончаются.
Что завтра? Понедельник или пятница?
Им кажется, что долго детство тянется.
Поднимется один,
другой опустится.
К плечу прибилась бабочка-
капустница.
Качаются весь день с утра и до ночи.
Ни горя,
ни любви,
ни мелкой сволочи.
Всё в будущем,
за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я - один из мальчиков.


АЛЕКСАНДР КУШНЕР
"ДВА МАЛЬЧИКА"
А. Битову

1962

почва тверда. караулы крепки.

тихие песни поют у реки.
прячут костры за обрывом.

тот, кто неправильно крестится - враг.
тот, кто отдаст всё именье за так -
тот умирает счастливым.

в лёгких вода, золотая орда,
в окнах - дешёвая бычья слюда.
что там шуршит за стеною,

лучше не спрашивать даже родню:
клоковы-братья пытали одну -
и подавились слюною.

жуть, говоришь? - но осталась одна
радость: живёшь возле самого дна,
будто в стеклянном стакане,

и над собой сквозь придонную взвесь
знай наблюдаешь вращенье небес,
звёздных имён выкликанье.

или, с рогатиной наперевес,
в дальний уходишь таинственный лес,
там где, силён и нахрапист,

выйдя из древних домысленных вод,
зверь по тропинке косматый идёт,
четырёхстопный анапест.

Геннадий Каневский

наталье бельченко
2013

Когда я познакомился с Бахытом,

он растекался в лужу на глазах, питался мухами, страдал рахитом. Он был еврей скорее, чем казах. А я имел надменные повадки, в СП с секретарями был на ты и на спор с пацанами у палатки перегрызал дюймовые болты. Инстинкт подсказывал с Бахытом выпить, я вышел в настроении незлом. Ребята предлагали пыль повыбить и завязать дохлятину узлом. Но я прозрел незаурядный дар в нем и настоял на способе ином. Я порешил всерьез заняться парнем. Сводил к девчатам, угостил вином. В его минуты тягостных сомнений, врачуя друга от лихих скорбей, я обещал ему: «Ты будешь гений — почти как я. Ну, или чуть слабей».
Студент в меня поверил мертвой хваткой, окреп — не я ли видел, как с утра перегрызал он тайно за палаткой пусть не болты, но спички — на ура. Питомец мой (с ним сразу стал на ты я) носил бутылку, пачку сигарет, и азиатские черты Батыя с годами приобрел его портрет. Такого преисполнился задора, порой такие дозы белым днем глотал, что мимо каждого забора не мог пройти не начертав на нем — не строчку, но подобие союза или предлога, память о былом. Ему без лифчика являлась муза. Я лишь давался диву за углом. Он доказал, что праздно мух не ловит, он посрамил совписовских мудил, в глухой овраг закинул могендовид и свой рахит талантом победил. Ему безропотно дает любая за творческие муки и труды. И памятник ему в лице Абая собой украсил Чистые Пруды.
Что до меня, то разве речь об этом? Мы с царственным казахом полюса. Он вырос первой гильдии поэтом, а я при нем остался вроде пса. То в сумерках скулю, то понемножку старею. И решив, что я готов, он с серной кислотой подаст мне плошку и на закуску блюдечко болтов.

"В связи с днем рождения великого казаха позволю себе вывесить краткий мемуар, который я не так давно приурочил к его 60-летию."
Алексей Цветков -
Бахыту Кенжееву
2013

... как кошка, которая никогда не заблудится

в доме, хотя и не может его себе представить.
Борхес

Что такое привязанность и т.д. -
я не совсем уверен, - про это решать Тебе...

Но, Господи, в доме Твоем я мечу
с в о ю территорию, надеясь на нашу встречу,

чтобы однажды - перешагнув порог -
Ты увидел, что я этот дом сберег.

Сколько угодно сравнивай мех мой с плюшем,
но в настоящем времени - как и в лучшем -

меня, пожалуйста, не считай
игрушкой! Оставь же глазам - Китай,

а телу - свободу- ходить, где хочу. Однако
сделай так, чтоб вернуться в свою итаку

мог всегда я! Построй мне из прочных стен
теплый угол, Господи! Я - взамен -

Ты получишь мой голос, что ляжет пухом
между мной и Твоим неизбежным ухом.

И про ласку - кстати! - не позабудь!..
Остальное - добудется (... как-нибудь...).

Дай мне ласку, Господи, и как сдачу
с этой ласки я когти п о г л у б ж е спрячу.

Илья Кутик
"КОТ ОБРАЩАЕТСЯ К БОГУ"

19 декабря 1998

America I’ve given you all and now I’m nothing.

America two dollars and twentyseven cents January 17, 1956.
I can’t stand my own mind.
America when will we end the human war?
Go fuck yourself with your atom bomb.
I don’t feel good don’t bother me.
I won’t write my poem till I’m in my right mind.
America when will you be angelic?
When will you take off your clothes?
When will you look at yourself through the grave?
When will you be worthy of your million Trotskyites?
America why are your libraries full of tears?
America when will you send your eggs to India?
I’m sick of your insane demands.
When can I go into the supermarket and buy what I need with my good looks?
America after all it is you and I who are perfect not the next world.
Your machinery is too much for me.
You made me want to be a saint.
There must be some other way to settle this argument.
Burroughs is in Tangiers I don’t think he’ll come back it’s sinister.
Are you being sinister or is this some form of practical joke?
I’m trying to come to the point.
I refuse to give up my obsession.
America stop pushing I know what I’m doing.
America the plum blossoms are falling.
I haven’t read the newspapers for months, everyday somebody goes on trial for murder.
America I feel sentimental about the Wobblies.
America I used to be a communist when I was a kid I’m not sorry.
I smoke marijuana every chance I get.
I sit in my house for days on end and stare at the roses in the closet.
When I go to Chinatown I get drunk and never get laid.
My mind is made up there’s going to be trouble.
You should have seen me reading Marx.
My psychoanalyst thinks I’m perfectly right.
I won’t say the Lord’s Prayer.
I have mystical visions and cosmic vibrations.
America I still haven’t told you what you did to Uncle Max after he came over from Russia.
I’m addressing you.
Are you going to let your emotional life be run by Time Magazine?
I’m obsessed by Time Magazine.
I read it every week.
Its cover stares at me every time I slink past the corner candystore.
I read it in the basement of the Berkeley Public Library.
It’s always telling me about responsibility. Businessmen are serious. Movie producers are serious. Everybody’s serious but me.
It occurs to me that I am America.
I am talking to myself again.

Asia is rising against me.
I haven’t got a chinaman’s chance.
I’d better consider my national resources.
My national resources consist of two joints of marijuana millions of genitals an unpublishable private literature that jetplanes 1400 miles an hour and twentyfive-thousand mental institutions.
I say nothing about my prisons nor the millions of underprivileged who live in my flowerpots under the light of five hundred suns.
I have abolished the whorehouses of France, Tangiers is the next to go.
My ambition is to be President despite the fact that I’m a Catholic.

America how can I write a holy litany in your silly mood?
I will continue like Henry Ford my strophes are as individual as his automobiles more so they’re all different sexes.
America I will sell you strophes $2500 apiece $500 down on your old strophe
America free Tom Mooney
America save the Spanish Loyalists
America Sacco & Vanzetti must not die
America I am the Scottsboro boys.
America when I was seven momma took me to Communist Cell meetings they sold us garbanzos a handful per ticket a ticket costs a nickel and the speeches were free everybody was angelic and sentimental about the workers it was all so sincere you have no idea what a good thing the party was in 1835 Scott Nearing was a grand old man a real mensch Mother Bloor the Silk-strikers’ Ewig-Weibliche made me cry I once saw the Yiddish orator Israel Amter plain. Everybody must have been a spy.
America you don’t really want to go to war.
America its them bad Russians.
Them Russians them Russians and them Chinamen. And them Russians.
The Russia wants to eat us alive. The Russia’s power mad. She wants to take our cars from out our garages.
Her wants to grab Chicago. Her needs a Red Reader’s Digest. Her wants our auto plants in Siberia. Him big bureaucracy running our fillingstations.
That no good. Ugh. Him make Indians learn read. Him need big black niggers. Hah. Her make us all work sixteen hours a day. Help.
America this is quite serious.
America this is the impression I get from looking in the television set.
America is this correct?
I’d better get right down to the job.
It’s true I don’t want to join the Army or turn lathes in precision parts factories, I’m nearsighted and psychopathic anyway.
America I’m putting my queer shoulder to the wheel.


ALLEN GINSBERG
"America"

Berkeley, January 17, 1956

Свежие данные социологического опроса:

88% населения моей страны — фашисты.
Это херовая новость, думаю я в забитом насмерть вагоне метро.
Правда, несовершеннолетних они не опрашивают, но с такими
родителями, учителями, пассажирами надеяться не на что.
88, умное число, больше тебе не надо
прятаться за спиной у 14.
Конечно, это только в среднем, думаю я,
в парламенте моей страны, пожалуй, доходит до 100%,
а на вчерашнем поэтическом вечере, возможно, не выше нуля.
Но вряд ли на станции «Октябрьская» люди воняют сильнее,
чем на станции «Комсомольская», ведь их собрал здесь случай.
Я думаю, в вагоне примерно сто человек,
но кто из них те оставшиеся 12, не угадаешь.
Разве что мулат в белой футболке с черными русскими буквами:
«Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе» —
легко представить, какой за этой надписью опыт.
Вон тот мальчик лет двадцати с фиолетовыми волосами —
почти наверняка, за них в плохом районе бьют,
а этот, ровесник, с красно-зеленой тату на голени —
уже не факт, слишком подкачанный. Дальше старик
с трёхдневной щетиной и орденскими планками
читает «Комсомольскую правду» — исключено,
другой, с аккуратной бородкой и «Новой газетой», —
неизвестно, не факт, пожилая ненакрашенная дама
с тощей брошюркой в руках — не видно, если это
рецепты, то шансы есть, если молитвы — то никакого.
Дальше в глубь вагона не разглядеть.
Но кто-то, конечно, сумел замаскироваться,
ничем в одежде, прическе, манерах не выдать себя.
Это полезный навык. И ты, Зази,
подросшая, но не расставшаяся с прямой чёлкой,
сменившая апельсиновый свитер на красные брюки,
с одной серёжкой в правом ухе, будь осторожна,
не думай, что в давке не видно, как ты обнимаешь подружку,
не думай, что твое несовершеннолетие кого-то смягчит,
и если один из 88 доберется до кнопки связи,
то машинист может вызвать прямо к дверям вагона
дежурный наряд гестапо по станции «Ленинский проспект».

Дмитрий Кузьмин
2013

все,

абсолютно все и всегда
начинается с малого:
чашечка матэ
песенка матье
самолетик матиаса
книжечка мэтью

в которой написано:
«увидел человека,
сидящего у сбора пошлин,
и говорит ему: следуй за Мною»

а ведь наш плоть от плоти,
судебный пристав!

неладно что-то, глубоко неладно
в благодатском королевстве

2

агентов содома
одного за другим
посылают в землю обетованную
а они раз за разом
попадают к нам в вавилон

3

==тульев-тульев
я надежда===

. . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«и шмелёв, и цветы, и трава , и колосья,
и лазурь, и полуденный зной…»

о я всё подпишу!!
только больше не пой

Сергей Круглов
"Иностранный агент"
1.06.2013

третье февраля

выдалось на редкость удачным:
всё шло как по маслу,
колобок закатился в погреб,
там и замер за огромным кувшином,
взглядом измеряя его как аршином
на предмет: влезу или же узковато.
над головой скрипели полы:
значит, ходили,
значит, не позабыли.
какая память!
недаром бухгалтером на молокозаводе.
какое спокойствие!
вообще невозможно представить его на взводе.
слышно: садится в кресло,
затачивает карандаш,
облизывает грифель,
умирает.
слышно как за капустой
лезет жена, широко расставляя ляжки,
измеряя ее на предмет: влезет или же узко,
колобок натягивает хромовые сапожки.

Маша Глушкова
2013

Победа, победа... Два людоеда подрались тысячу лет назад.

И два твоих прадеда, два моих деда, теряя руки, из ада в ад, теряя ноги, по Смоленской дороге по старой топали на восход, потом обратно. "... и славы ратной достигли, как грится, не посрамили! Да здравствует этот... бля... во всем мире... солоночку передайте! А вы, в платочках, тишей рыдайте. В стороночке и не группой. А вы, грудастые, идите рожайте. И постарайтесь крупных. Чтоб сразу в гвардию. Чтоб леопардию, в смысле, тигру вражьему руками башню бы отрывали... ик! хули вы передали? это перечница..."

А копеечница - это бабка, ждущая, когда выпьют. Давно откричала болотной выпью, отплакала, невернувшихся схоронила, на стенке фото братской могилой четыре штуки, были бы внуки, они б спросили, бабушка, кто вот эти четыле...

"Это Иван. Почасту был пьян, ходил враскоряку, сидел за драку, с Галей жил по второму браку, их в атаку горстку оставшуюся подняли, я письмо читала у Гали, сам писал, да послал не сам, дырка красная, девять грамм.

А это Федор. Федя мой. Помню, пару ведер несу домой, а он маленький, дайте, маменька, помогу, а сам ростом с мою ногу, тяжело, а все-ж таки ни гу-гу, несет, в сорок третьем, под новый год, шальным снарядом, с окопом рядом, говорят, ходил за водой с канистрой, тишина была, и вдруг выстрел.

А это Андрей. Все морей хотел повидать да чаек, да в танкисты послал начальник, да в танкистах не ездят долго, не "волга", до госпиталя дожил, на столе прям руки ему сложил хирург, Бранденбург, в самом уже конце, а я только что об отце такую же получила, выла.

А это Степан. Первый мой и последний. Буду, говорит, дед столетний, я те, бабке, вдую ишо на старческий посошок, сыновей народим мешок и дочек полный кулечек, ты давай-ка спрячь свой платочек, живы мы и целы пока, четыре жилистых мужика, батя с сынами, не беги с нами, не смеши знамя, не плачь, любаня моя, не плачь, мы вернемся все, будет черный грач ходить по вспаханной полосе, и четыре шапки будут висеть, мы вернемся все, по ночной росе, поплачь, любаня моя, поплачь, и гляди на нас, здесь мы все в анфас, Иван, Федор, Андрей, Степан, налей за нас которому, кто не пьян..."

Евгений Шестаков
2008

двадцать третье апреля гостей снарядил и лег

сутки в скользкой листве как дождевая водица
просыхают под ветром солнечный мотылек
вслед последнему свету за рваной рекой садится
джонсон отчалил в лондон дочь учи не учи
месит сено с куини но время вперед прямое
жестко стелет полночь космические лучи
на скиптроносный остров в серебряном море
речью венчал безъязыких и жестом но ныне нет
платных страстей суфлера тем кто тут обитает
под караулом с младенчества верных планет
он лежит в чем прожил с утра шекспир отдыхает
на лучшей из двух кроватей за гранью мер
в доме который воздвиг для него лорд-мэр

стынет взор кому заказан возврат дневной
через стрэтфорд пролягут века куда не дожил
пусть и прежде больше барыш стакан в пивной
тот кто может все уже никому не должен
но платил исправно брал повторный сосуд
точным золотом слова с помоста покрыта трата
он чеканил им речь которую пронесут
от разливов миссури до самых трясин евфрата
перед ликом лизбет и северный варвар джеймс
он им пел как вол чтобы семь суббот в неделе
изваял им любое имя и каждый жест
в этом полураю в своем другом эдеме
чтобы жить по средствам всем на тысячи лет
даже если умолк суфлер и автора нет

но покуда ночь и в городе ни огня
за щеколду бережно нежно должно быть джудит
силуэт украдкой и опрометь вдоль окна
в комнату где не одна но и двух не будет
где без снов поперек постели спит властелин
полумира и больше певец на смертном ложе
составитель планеты которую населил
племенами зла и добра и нами тоже
перед самым уходом сверху ему видны
агинкур и верона богемское море и реки
всех народов в которых доля его вины
ибо с верхним светом ума и даром речи
весь повергнутый в ужас но не подобревший мир
в тишине где не было бога и мертв шекспир

Алексей Цветков
2000е

Мы-то думали: все свои, из Симбирска: Керенский и Ульянов-Ленин.

Один истлел в эмиграции, второй - до сих пор нетленен.
Теперь-то знаем: немец, еврей, чуваш.
Мы-то думали, русский, симбирский, наш.

Мы-то думали - маленький, в звездочке, кучерявый отрок,
или лысый гранитный дружок пионеров гипсовых, бодрых,
или тот гимназист - из латыни пять, из Закона Божьего - пять,
хочет счастья нам, а какого - нам не понять.

Мы-то думали - Волга впадает в Каспийское море,
знать не знали о красном терроре, голодоморе,
мы-то думали - честный Дзержинский в справедливом ЧК
под водительством кучерявого мальчика.

Мы-то думали, хоть в жизни раз пошлют в санаторий,
колонны и лестницы на фоне живописных предгорий,
кислородные ванны, в белом халате сестричка мед,
со взором служебной собаки, берущей след.

Мы-то думали, все умрем, но наше правое дело
будет нетленным и высохшим, словно тело, то, что глядело
за горизонт, куда наш не достигнет взор,
эко нас тряхануло - не опомнимся до сих пор!

Мы-то думали Русь жива, прирастает Сибирью,
на худой конец - Украиной, казахской ширью,
армянской долиной, турецкой горой Арарат.
Думали - брат, а он не брат и не рад.

Выйдем на площадь, а там - тот же дедушка из гранита
машет рукой, улыбается, говорит: финита
ля комедиа, занавес, к выходу подают такси,
нарядные пары садятся, разъезжаются по Руси.

Борис Херсонский
2010е

сократ полагал что спасает не вера а знание

служить ему честно себе он поставил задание

поэтому жизнь посвятил просветительским миссиям
и лясы в палестрах точил то с кратилом то с лисием

смекалкой себе репутацию справил высокую
дельфийский оракул и тот полагал его докою

его ли вина что тупые по факту афиняне
ума отличить не умели от козьего вымени

когда он в неправом суде препирался с кретинами
не сильно приспел ему лисий со всеми кратилами

ушел без гроша а трудился за хлебную корочку
ни денежек деткам ни пеплоса бабе в оборочку

тягаться ли нам что живем у скончания времени
с их древними греками или самими евреями

попробуй в окрестностях потьмы торжка и саратова
малейшую пользу извлечь из наследства сократова

в бревенчатом срубе за мкадом сиротствуя где-то там
постичь добродетель его ироническим методом

я сам в своих сузах акафист с аористом путаю
склоняя чело над прощальным стаканом с цикутою

Алексей Цветков
"ἔλεγχος"
2013

Вот девочки - им хочется любви.

Вот мальчики - им хочется в походы.
В апреле изменения погоды
объединяют всех людей с людьми.
О новый месяц, новый государь,
так ищешь ты к себе расположенья,
так ты бываешь щедр на одолженья,
к амнистиям склоняя календарь.
Да, выручишь ты реки из оков,
приблизишь ты любое отдаленье,
безумному даруешь просветленье
и исцелишь недуги стариков.
Лишь мне твоей пощады не дано.
Нет алчности просить тебя об этом.
Ты спрашиваешь - медлю я с ответом
и свет гашу, и в комнате темно.

Белла Ахмадулина
"Апрель"
1960

Душа стеклянная, кого ты ждешь, звеня?

Смотри, расходятся любившие меня,

бледнеет дальний свет, слабеет львиный рык,
глодает океан гранитный материк,

но помнит вольный волк и ведает лиса
хруст шейных позвонков при взгляде в небеса,

а ты все силишься, все целишься в упор -
душа бубновая, железный уговор...

Бахыт Кенжеев
2000

Нравятся девушкам рупии

С изображением птицы.
Они покидают родителей,
Чтобы идти за французами.

Николай Гумилев
"Девушки"
Из цикла "Индокитай", сборник "Фарфоровый павильон"
1918

Лет шестьдесят тому играли в песочнице детки:

все по Фрейду - с ведерками девочки, а мальчишки - с совками.
Со скворечником рядом скворчиха сидела на ветке,
одобряя линию партии щелканьем и клевками.
В дневниках из школы несли приблизительные отметки.
Все были сынами Отечества, то есть - маменькиными сынками.

А уж мамка была строга и неряшлива - на зависть прочим,
деткам счет не вела, все равно: что прибыль, что убыль.
А детки со всем соглашаются - что ни пророчь им,
спускаются в шахту и добывают уголь,
подымаются в Космос, не говоря уж о прочем:
спутник вращается, что на сковородке угорь.

В угловом подвале принимается стеклотара.
В угловом гастрономе продаются консервы в банках.
На столе пустая бутылка, в руках - немая гитара.
Жена на кухне моет посуду, ворчит о долгах и пьянках.
И свет вечерний вроде ночного кошмара.
И такси - "москвичи" и "волги" стоят на стоянках.

Обнаженка-фортуна ко всем повернулась спиною.
Все уже утомились от прежних забав, но
Шестая часть в то время еще считалась страною,
не то, чтоб часы сломались, а время само - неисправно.
Жизнь моя, ты приснилась мне? Нет, снилось тебе иное.
Но сны забыты, а жизнь твоя - и подавно.

Борис Херсонский
2013

Ты ему: постой, погоди чуток,

почему болит голова, висок
наливается жидким с утра свинцом,
глянешь в зеркало — что у меня с лицом?
Ты ему: бегут как вприпрыжку дни,
только было утро — уже огни,
и душа что старое решето,
почему? А он тебе: ну и что?
Вот, гляди, траву жует бегемот,
вот в реке урод крокодил живет,
всем доволен целый сад-зоопарк,
слышишь: гав, мяу, хрю, фьюить, карк?
У меня в порядке слои небес,
у меня моря, реки, горы, лес,
и в траве, как тенор, поет комар.
Чем торгуешься? Свой покажи товар.

Олег Дозморов
2012

Старый князь умирает и просит: “Позовите Андрюшу…”

Эта фраза из раза в раз вынимает мне душу,

потому что, хотя не виконты и не графья мы,
в самых общих чертах похоже на смерть моей мамы.

Было утро как утро, солнце светило ярко.
“Позовите Сашу, Сережу, найдите Марка”, —

восклицала в беспамятстве и умерла назавтра.
Хорошо бы спросить напрямую известного автора,

отчего на собственный мир он идёт войною,
разбивает сердца, разлучает мужа с женою.

Либо что-то в виду имеет, но сказать не умеет,
либо он ситуацией в принципе не владеет.

Сергей Гандлевский
2013

i was wandering once in a turbulent shopping mall

as the saturday rush started slowing down to a crawl

and i asked this girl as my tootsies were getting sore
for the shortest way to the nordstrom department store

not that finding that nordstrom was such an imperative task
just a random thought and she was on the spot to ask

or it may have been macy's somewhere on the limb of the grid
it just seemed like the right time to ask her so ask i did

she was hawking some dead sea ointments with time to bide
but she ceased her commerce and offered to be my guide

we kept traipsing like clockwork bunnies all day and all night
through the ever thickening throng through the fading light

where the very breath got sticky like cheesecloth that clings
to the skin as my guide escaped on her clockwork wings

leaving me with a voiceless multitude barely awake
on a desert shore of some unexpected lake

neither nordstrom nor frigging macy's in sight but instead
an old gent on a hill to judge the quick and the dead

on the dead sea shore handing verdicts in in the nick
of time and i looked and i wasn't among the quick

thus was totally wasted a gainful trip to a mall
picking someone to ask for a way is a judgment call

Alexey Tsvetkov
"wasted opportunity"
2013

иногда я представляю, как мы гуляем в золотом пасторальном саду:

никакой метафизики – сплошной променад.
не понимая, что природа для человека – то же, что Герострат.
сад медленно в нас проникает, как яд.

треугольники елок вписываются в овал
воздуха над горизонтальной водой.
может быть, я ошибаюсь, но иногда мне кажется, что
самые точные – не всегда самые правильные слова.

мир вещей проще, а значит, всегда - верней.
вещи скрывают нас от пространства,
т.е. от вечности, потому что она
вне

этих новых зеленых перчаток, пахнущих кожей и краской,
лампы настольной с треснувшим абажуром,
кошечки – серой, солдатски-суконной, важно сидящей в окне,
в сумерках представляющейся невнятной гравюрой.

стол, табакерка, зима, зима:
Пушкин не пьет, а только слушает звон стекла.
Лермонтов просто уходит один.
что за метель нас всех замела?
каждый давно, понимаешь, слишком давно один,

каждый уходит один.
впрочем, каждый уходит один,
даже если уходят вдвоем.
я понимаю это, я все понимаю, но.

Екатерина Симонова
2012

Даша, Даша, все, что было чужим,

когда-нибудь становится нашим:
маленький (кажущийся большим) дом,
вяжущий хвойный вкус и запах,
червяки дождевые, жужелицы, два разноцветных стекла,
на завтрак вареная свЁкла (или свеклА?),
дорогой и полем измененные детские голоса,
солнечные пескари на вымытых окнах,
плывущие, не уплывающие так долго,
как только может длиться день, о котором
ты после не сможешь вспомнить почти ничего –
не потому что долог,
а потому, что слишком хорош для памяти и ее укора
в том, что больше этого не повторится,
но зато останется нашим,
спрятанным, как за щекой ореховая карамелька
или в обувной старой коробке – стопка открыток
«С новым годом!», перетянутых бельевой резинкой,
лаковых и неблестящих,
бабушкиных, дедушкиных, тетивалиных,
дядететиных, чьих-то еще,
время которым, ты понимаешь, все-таки нипочем,
карамелька растает,
на бумаге выцветут все слова,
но это останется все в тебе –
маленький (кажущийся большим) дом
и – все-таки ты узнаёшь их! – голоса.

Екатерина Симонова
"Письмо 40. Даше Димке."
Из цикла "Письма вконтакте"
2013

Лили Марлен, ты не жила при совке,

ты вообще не знала, что такое совок,
но батальоны, шедшие налегке,
несли эту ломкую песню, каждый в своем рюкзаке
меж порнографических снимков и нежных маминых строк.

б

Война началась в июне, и уже в осенние дни,
летнюю кампанию прогоцав, во мрак ночной
уходили "наши", как сами себя они
трепетно называли, и нет особой вины
в любви к незнакомым лицам без надобности большой.

в

Что поделать - таков уж был вперед их гнавший завет,
такая сансара рабочая, такой православный чин,
что каждый в своей ойкумене, достигнув звезд и планет,
предмет любви обретя, любил бы этот предмет,
кроме, конечно, дебилов и одиноких мужчин.

г

Но вы, наконец, появились – дети германских лесов,
непоседливые сорвиголовы рейнских рабочих долин,
и радовались мещане появлению их голосов,
кроме повешенного агитатора, качавшегося, как чаша весов.
Он один не радовался. Он был вообще один.

д

Смешно и наивно, но в кажом городе был
петлюровец, прочищавший свой слуховой аппарат,
вот рвались попеть комсомолки, чувствуя пыл,
вот братьям хлеб-соль поднес и бант нацепил
на вышиванку предатель - полный парад.

е

О городе вы заботились – листовки на мостовой:
пусть дрожит мародера хребет кривой!
Открыли «Просвиту», поднявши грохот и вой,
остаток советстких тварей в зоопарк загнали гурьбой.
Хоть кому был он нужен – ваш зоопарк такой?

ж

Пионеры-юннаты, что вам стихи слагали, спеша,
учительница, что пускала вас на постой со всей
душой – все заплатят жертву сполна, греша:
вот она, славянская, психоделическая душа!
Ясно, каков урожай, но знай себе, сей.

з

Скажите нервному мальчику, что промерзал дотла
в зимней редакции, веря, что это еще не конец,
когда вы уходили из города, из его воды и тепла,
скажите, хоть капля совести потом затекла
в глубину ваших холодных немецко-фашистских сердец?

и

Даже не зная природы некоторых вещей,
через всю непруху, тоску, хоть раз
и, если уже откровенно – без обид и соплей,
неужели сами не видели, не имели глаз,
что рейх ваш – фата моргана, а фюрер ваш – пидарас?

к

Боль этого города не утолить, беду
не залечить, не унять обиду на всех , кто оставил его, бежав
поэтому – лучше сдохну, чем просто так упаду
на площадь его свободы - навзничь, у всех на виду,
не отойдя от корней его наркотических трав.

л

Лишь неподвижное небо смотрит на нас свысока,
линзами Богородицы в наши дома глядит.
Греются шоколадки в руках детворы,
пахнет драпом в учительской, дождь заливает дворы.
как журавль-путешественник, геликоптер летит.

Сергей Жадан
"Стансы для немецко-фашистских захватчиков"
2008
Перевод с украинского
Борис Херсонский 2013

Пресс и доска. Это - печатный станок.

Вот Гутенберг. Или, проще, Федоров Иоанн.
Медные буквы грудой лежат у ног.
Свежий оттиск сохнет. Проецируясь, как на экран,

на печатный лист, Предвечное Слово ждет
последствий того, что теперь уже не рука,
мыслящего, но механизм, как давилка жмет:
где выжимки, где вино - никто не знает пока.

Пять веков - и уйдут письмена, имена.
Анонимус, радуйся! Почерк умер, шрифт - да живет!
Отпечаток мысли - улика, которая не нужна
ни милиции, ни инквизиции, ни уму, ни сердцу, и вот

текст уже не имеет шансов быть прочитанным вслух,
быть разорванным на клочки, быть спаленным в огне.
Или просто - побыть с людьми, преломляясь в двух
хрусталиках, чуть меняясь, словно пейзаж в окне.

Борис Херсонский
1997

В праздники можно наконец-то

отключить телефон.
Если родится Бог,
постучит соседка.

Смотрю кинофильм "Касабланка"
с моим всегдашним аппетитом
на отступленья от сюжета.

Одиночеством развлекаюсь.
Плюс горячее молоко с медом.
Мой шестой палец
выстукивает буквы.

Больше не напишу ничего.
Продолжение вечера
неприкосновенно.

Ева Липская
"В праздники"
2002

перевод с польского Н. Астафьевой

Гражданин маленькой страны

родившийся неблагоразумно на краю Европы
призван размышлять о свободе.
Как резервист он не задумывался об этом.
Он прерывает утреннее кормленье кита.
Листает словари.
Раз или два в жизни
он проезжал свободу транзитом.
Иногда съедал ланч
и выпивал стаканчик апельсинового сока.
Иногда это были
станции подземки.
Черные рукава туннелей.
Вагончики над пропастями.
Всегда однако возвращался.
К своей коллекции китов.
К прогрессивной химчистке
которой только что дали
экспресс-орден.
К официальным агентствам опровергающим
общую метеорологическую ситуацию.
К оговоркам
предвещающим большие перемены.
К своим личным территориям свободы
по которым он гуляет осторожно
в спасательном жилете
с висящей на плече аптечкой
первой помощи на всякий случай.
Эти пространства его обступают ночью.
Гонит его страх в черной мужской перчатке.
В конце является ему полярное сиянье.
Он оказывается повешен
самим собою
на площади парадов.

Что выбрал? - спрашивает он себя.
Меньшую нелепость
или еще большую проблему.

Ева Липская
"Гражданин маленькой страны"
2002

перевод с польского Н. Астафьевой

Город прекрасный и приторный, словно кремовый торт,

стоит над лазурным заливом. Суденышко входит в порт.
Облачко пересекает непорочные небеса.
Капитан стюардессу в каюте - всех дел-то на полчаса.

По линии горизонта с ярко красным зонтом
циркачка в марлевой пачке и лифчике золотом
ступает пятка к носочку, балансируя, чтоб не упасть -
такие бубновые хлопоты и червовая масть.

Кофейная чашечка. Гуща растеклась на прозрачном дне.
Гадалка сулит процветание городу и стране:
счастье в личной жизни, хрущевку, две комнаты, пятый этаж,
пенсионное обеспечение, производственный стаж,

столетник на подоконнике, раковину-тюльпан,
сантехнику, финскую плитку... Надевает штаны капитан.
Из трубы вылетает гудок - общий привет семье,
таможне и санинспекции. Пенсионер на скамье

читает газету "Труд". По струнке Приморский бульвар -
от Воронцова до Пушкина несколько юных пар
прохаживаются под ручку, нежности говорят.
Два билета в кино, тридцать четвертый ряд.

Борис Херсонский
2013

Безупречная линия горизонта, без какого-либо изьяна.

Корвет разрезает волны профилем Франца Листа.
Поскрипывают канаты. Голая обезьяна
с криком выскакивает из кабины натуралиста.

Рядом плывут дельфины. Как однажды заметил кто-то,
только бутылки в баре хорошо переносят качку.
Ветер относит в сторону окончание анекдота,
и капитан бросается с кулаками на мачту.

Порой из кают-компании раздаются аккорды последней вещицы Брамса.
Штурман играет циркулем, задумавшись над прямою
линией курса. И в подзорной трубе пространство
впереди быстро смешивается с оставшимся за кормою.

II

Пассажир отличается от матроса
шорохом шелкового белья,
условиями питания и жилья,
повтореньем какого-нибудь бессмысленного вопроса.

Матрос отличается от лейтенанта
отсутствием эполет,
количеством лент,
нервами, перекрученными на манер каната.

Лейтенант отличается от капитана
нашивками, выраженьем глаз,
фотокарточкой Бланш или Франсуаз,
чтением "Критики чистого разума", Мопассана и "Капитала".

Капитан отличается от Адмиралтейства
одинокими мыслями о себе,
отвращением к синеве,
воспоминаньем о длинном уик-энде, проведенном в именьи тестя.

И только корабль не отличается от корабля.
Переваливаясь на волнах, корабль
выглядит одновременно как дерево и журавль,
из-под ног у которых ушла земля.

III

Разговор в кают-компании

"Конечно, эрцгерцог монстр! но как следует разобраться
-- нельзя не признать за ним некоторых заслуг..."
"Рабы обсуждают господ. Господа обсуждают рабство.
Какой-то порочный круг!" "Нет, спасательный круг!"

"Восхитительный херес!" "Я всю ночь не могла уснуть.
Это жуткое солнце: я сожгла себе плечи".
"...а если открылась течь? я читал, что бывают течи.
Представьте себе, что открылась течь, и мы стали тонуть!

Вам случалось тонуть, лейтенант?" "Никогда. Но акула меня кусала".
"Да? любопытно... Но, представьте, что -- течь... И представьте
себе..."
"Что ж, может, это заставит подняться на палубу даму в 12-б".
"Кто она?" "Это дочь генерал-губернатора, плывущая в Кюрасао".

IV

Разговоры на палубе

"Я, профессор, тоже в молодости мечтал
открыть какой-нибудь остров, зверушку или бациллу".
"И что же вам помешало?" "Наука мне не под силу.
И потом -- тити-мити". "Простите?" "Э-э... презренный металл".

"Человек, он есть кто?! Он -- вообще -- комар!"
"А скажите, месье, в России у вас, что' -- тоже есть резина?"
"Вольдемар, перестаньте! Вы кусаетесь, Вольдемар!
Не забывайте, что я..." "Простите меня, кузина".

"Слышишь, кореш?" "Чего?" "Чего это там вдали?"
"Где?" "Да справа по борту". "Не вижу". "Вон там". "Ах, это...
Вроде бы кит. Завернуть не найдется?" "Не-а, одна газета...
Но оно увеличивается! Смотри!... Оно увели..."

V

Море гораздо разнообразнее суши.
Интереснее, чем что-либо.
Изнутри, как и снаружи. Рыба
интереснее груши.

На земле существуют четыре стены и крыша.
Мы боимся волка или медведя.
Медведя, однако, меньше и зовем его "Миша".
А если хватит воображенья -- "Федя".

Ничего подобного не происходит в море.
Кита в его первозданном, диком
виде не трогает имя Бори.
Лучше звать его Диком.

Море полно сюрпризов, некоторые неприятны.
Многим из них не отыскать причины;
ни свалить на Луну, перечисляя пятна,
ни на злую волю женщины или мужчины.

Кровь у жителей моря холодней, чем у нас; их жуткий
вид леденит нашу кровь даже в рыбной лавке.
Если б Дарвин туда нырнул, мы б не знали "закона джунглей"
либо -- внесли бы в оный свои поправки.

VI

"Капитан, в этих местах затонул "Черный принц"
при невыясненных обстоятельствах". "Штурман Бенц!
ступайте в свою каюту и хорошенько проспитесь".
"В этих местах затонул также русский "Витязь".
"Штурман Бенц! Вы думаете, что я
шучу?" "При невыясненных обстоя..."

Неукоснительно надвигается корвет.
За кормою -- Европа, Азия, Африка, Старый и Новый свет.
Каждый парус выглядит в профиль, как знак вопроса.
И пространство хранит ответ.

VII

"Ирина!" "Я слушаю". "Взгляни-ка сюда, Ирина".
"Я же сплю". "Все равно. Посмотри-ка, что это там?" "Да где?"
"В иллюминаторе". "Это... это, по-моему, субмарина".
"Но оно извивается!" "Ну и что из того? В воде
все извивается". "Ирина!" "Куда ты тащишь меня?! Я раздета!"
"Да ты только взгляни!" "О боже, не напирай!
Ну, гляжу. Извивается... но ведь это... Это...
Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!.."

VIII

Море внешне безжизненно, но оно
полно чудовищной жизни, которую не дано
постичь, пока не пойдешь на дно.

Что подтверждается сетью, тралом.
Либо -- пляской волн, отражающих как бы в вялом
зеркале творящееся под одеялом.

Находясь на поверхности, человек может быстро плыть.
Под водою, однако, он умеряет прыть.
Внезапно он хочет пить.

Там, под водой, с пересохшей глоткой,
жизнь представляется вдруг короткой.
Под водой человек может быть лишь подводной лодкой.

Изо рта вырываются пузыри.
В глазах возникает эквивалент зари.
В ушах раздается бесстрастный голос, считающий: раз, два, три.

IX

"Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога.
Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели.
Сыро и душно. Тем не менее, не одиноко:
рядом два дикаря, и оба играют на укалеле.
Главное, что темно. Когда напрягаю зрение,
различаю какие-то арки и своды. Сильно звенит в ушах.
Постараюсь исследовать систему пищеваренья.
Это -- единственный путь к свободе. Целую. Твой верный Жак".

"Вероятно, так было в утробе... Но спасибо и за осьминога.
Ибо мог бы просто пойти на дно, либо -- попасть к акуле.
Все еще в поисках. Дикари, увы, не подмога:
о чем я их не спрошу, слышу странное "хули-хули".
Вокруг бесконечные, скользкие, вьющиеся туннели.
Какая-то загадочная, переплетающаяся система.
Вероятно, я брежу, но вчера на панели
мне попался некто, назвавшийся капитаном Немо".

"Снова Немо. Пригласил меня в гости. Я
пошел. Говорит, что он вырастил этого осьминога.
Как протест против общества. Раньше была семья,
но жена и т. д. И ему ничего иного
не осталось. Говорит, что мир потонул во зле.
Осьминог (сокращенно -- Ося) карает жесткосердье
и гордыню, воцарившиеся на Земле.
Обещал, что если останусь, то обрету бессмертье".

"Вторник. Ужинали у Немо. Было вино, икра
(с "Принца" и "Витязя"). Дикари подавали, скаля
зубы. Обсуждали начатую вчера
тему бессмертья, "Мысли" Паскаля, последнюю вещь в "Ля Скала".
Представь себе вечер, свечи. Со всех сторон -- осьминог.
Немо с его бородой и с глазами голубыми, как у младенца.
Сердце сжимается, как подумаешь, как он тут одинок..."

(Здесь обрываются письма к Бланш Деларю от лейтенанта Бенца).

X

Когда корабль не приходит в определенный порт
ни в назначенный срок, ни позже,
Директор Компании произносит: "Черт!",
Адмиралтейство: "Боже".

Оба неправы. Но откуда им знать о том,
что приключилось. Ведь не допросишь чайку,
ни акулу с ее набитым ртом,
не направишь овчарку

по' следу. И какие вообще следы
в океане? Все это сущий
бред. Еще одно торжество воды
в состязании с сушей.

В океане все происходит вдруг.
Но потом еще долго волна теребит скитальцев:
доски, обломки мачты и спасательный круг;
все -- без отпечатка пальцев.

И потом наступает осень, за ней -- зима.
Сильно дует сирокко. Лучшего адвоката
молчаливые волны могут свести с ума
красотою заката.

И становится ясно, что нечего вопрошать
ни посредством горла, ни с помощью радиозонда
синюю рябь, продолжающую улучшать
линию горизонта.

Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сяк
факты, которых, собственно, кот наплакал.
Женщина в чем-то коричневом хватается за косяк
и оседает на пол.

Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод.
Вдалеке на волне покачивается какой-то
безымянный предмет. И колокол глухо бьет
в помещении Ллойда.

Иосиф Бродский
"Новый Жюль Верн"
1976

Ты говоришь жизни: «Будешь дальше так, я уйду!».

А она: «Куда ты денешься от меня?».
И ты остаешься. По крайней мере, в этом году
уже не будет темней и короче дня.

Елку, связанную бечевкой, уже принесли в дом,
но на несколько дней вытащили на балкон.
Засыпаешь с трудом. Продираешь глаза с трудом.
По радио дети поют о том, что скоро родится Он.

Борис Херсонский
2007

Оля спрашивает, уезжать, пытаться

обойти овраг, из которого пальцы

показывают на проходящего: враг,
звездам – шах: на убийц
охотятся папарацци.
Инстинкт выживания - это бежать
или стоять-бояться?
Оля, поздняк метаться.

Во Франции – снег пирамидками и дубак,
автомобили дымятся,
подлодки сталкиваются,
запасной вариант, Таиланд,
плюнув цунами,
заплевал демонстрациями -
в рай, улыбавшийся всеми частями тела,
вполз очевидный гад.
Странное дело –
банки-то оказались консервными,
деривативы в томате.
Американцы нервно
ворочаются в кровати,
снятся им кровные,
забросанные помидорами, акции,
кровь Ирака бегущей строкой ислама -
улыбайтесь, подмигивает Обама
американцам, поздняк метаться.
Касамы в Израиле -
вроде природных осадков,
остается молиться – в основном о ЦАХАЛе -
да правительство укорять за взятки.
Все как один в этом мире Авели,
кто же Каин?
В пасторальной Австралии, Оля, горят леса,
мечутся агнцы, коалы, опалена лоза,
а казалось, у кенгуру за пазухой.
Остаются Гоа или остров Пасхи.

Русскому языку не хватает сказки,
он расползается, ждет подсказки,
самого хватает разве на провокации,
клюнет петух – петушиное слово
из ковра с узором Российская Федерация
высекается только так.
Я иду по ковру,
мы идем по коврём,
бац - православный футбол,
Кафка не отдыхает – Кафка в реанимации.

Татьяна Щербина
2009

Отец оставил после себя верстак.

Все у него было, мать говорила, не так:верстак в гараже, а гараж – целый час пешком,если не через лог по глине, а в обход с батожком.

Квитанции скрепил, сложил в тетрадку. Заплатил налоги и спит… Он знал, знал,что приду перебирать стамески, трогать его халат, вспоминая, как точил в нем, паял,вертел какую-то деревяшку, гладил шершавыми заусенцами, не говоря почти,лишь смотрел вопросительно: ну, как? пойдет? - сквозь припудренные очки.

Вот они, с дужкой на проволоке, на толстых стеклах – пыль... Если их протереть,там твои увеличенные диоптриями глаза, и в них дрожит жизнь, а не стекленеет смерть!Слеза дрожит, от моргания катится в уголок… «Мать-то где?.. Как она?»Нормально. Только одна…

Через час придут. А надо успеть еще ходки три.Разобрать верстак. Рассовать бумаги. Не смотри на меня так, не смотри!Разобрать верстак. Открутить тисы. Открутить часы, лет на двадцать аж.И очки в футляр. А футляр в халат. А халат в сундук. А сундук на дуб.
Продаю гараж…

Глеб Бардодым  [Андрей Баранов]
2012

— Аркадий был бог. —

Возлюбленный ученик,
не снимая черных очков,
тянет руку к изножью
черным и белым оббитого гроба,
отстраняясь всем телом,
словно кладет ее на костер.
— Он легче любого из нас
пройдет сквозь огонь
туда, где ждут его для беседы
Вергилий и Гёльдерлин,
ведь и сам он был пламенем,
частицы которого к нам долетали,
и грели, и жгли. —
Из-за спин молчаливой толпы
со сквозняком возникает
с аккуратной бородкой священник,
при нем необъятная тетка в штанах
и щуплый подросток — хористы.
Проходят направо, заводят псалом.
Бросается прочь в приоткрытую створку
кургузая дама с пищащим мобильным.
Потом, в ожидании транспорта,
все вылезают на улицу покурить.
К пустующим в ожидании
бетонным сотам нового колумбария
от самого горизонта
дотягивается неожиданным жаром.

Дмитрий Кузьмин
2012

Розовы твои персты добрая ночка

смарагдовы твои очи голубка бабочка
сбоченец лианы твои миазмами вытер
пионер застегнул на тебе твой свитер

галка тонка твоя португалка серая шейка
не дыша стою над тобою склоняю темя
слезы роняют роняют семя теряю время
открываю твои глаза по утрам и хорошеет

если мормыш увянет пепел стрясет сокол
бялый красный картон целуллойд дюйма
вынуть свет из Гвинеи Биссау мертвым
молится за тебя моя катапульта

я расскажу тебе две загадки в которых
не ползунок в четверток из ноги вынет
млеко твое пойма ешь крав кторых
шорох молитв персик в тебе стынет

Виктор Иванив
2012

Любому веку нужен свой язык.

Здесь Белый бы поставил рифму "зык".
Старик любил мистические бури,
таинственное золото в лазури,
поэт и полубог, не то что мы,
изгнанник символического рая,
он различал с веранды, умирая,
ржавеющие крымские холмы.

Любому веку нужен свой пиит.
Гони мерзавца в дверь - вернется через
окошко. И провидческую ересь
в неистовой печали забубнит,
на скрипочке оплачет времена
античные, чтоб публика не знала
его в лицо, - и молча рухнет на
перроне Царскосельского вокзала.

Еще одна: курила и врала,
и шапочки вязала на продажу,
морская дочь, изменница, вдова,
всю пряжу извела, чернее сажи
была лицом. Любившая, как сто
сестер и жен, веревкою бесплатной
обвязывает горло - и никто
не гладит ей седеющие патлы.

Любому веку... Брось, при чем тут век!
Он не длиннее жизни, а короче.
Любому дню потребен нежный снег,
когда январь. Луна в начале ночи,
когда июнь. Антоновка в руке
когда сентябрь. И оттепель, и сырость
в начале марта, чтоб под утро снилась
строка на неизвестном языке.

Бахыт Кенжеев
"Любому веку нужен свой язык"
1992

If we must die — let it not be like hogs

Hunted and penned in an inglorious spot,
While round us bark the mad and hungry dogs,
Making their mock at our accursed lot.
If we must die — oh, let us nobly die,
So that our precious blood may not be shed
In vain; then even the monsters we defy
Shall be constrained to honor us though dead!
Oh, Kinsmen! We must meet the common foe;
Though far outnumbered, let us show us brave,
And for their thousand blows deal one deathblow!
What though before us lies the open grave?
Like men we'll face the murderous, cowardly pack,
Pressed to the wall, dying, but fighting back!

Claude McKay
"If We Must Die"
1920s, Harlem

Close here thine eyes, O State:

These are thy guests who bring
To gods with appetites grown great
A votive offering.
Know that they dare defy
The words of law and priest---
(Better to let the unborn die
Than starve while others feast.)

The stricken flesh may be
Outraged, and heal; but mind
Pain-sharpened, may yet learn to see
Thee plain, O State. Be blind:

Accept love's fruit: be sleek
Fat and lip-sealed. (Forget
That Life, avenging pain, will speak!)
Thrust deep the long curette!

Ruth Lechlitner
"Lines for an Abortionist's Office"
c. 1936

ПО МОТИВАМ КНИГИ КЭНДЕС БУШНЕЛЛ

1

Сара Джессика Паркер в автомобиле,
синем горячем автомобиле летнем,
Сара Джессика кокетничает с блондином,
думает о брюнете,
поднимает тугую бровь,
торопится к косметологу.
Киношный Нью-Йорк-второй
обнимает её и пристраивается сзади.
В шорохе декораций вторая Сара
пьёт остывающий американо, курит,
чтоб не простыть, перевязывает шарфом
горло. Ей навстречу выходит Шэрон,
Шэрон выходит к ней из автомобиля,
Шэрон и Сара-вторая сидят безмолвно.
Волосы Шэрон треплет киношный ветер.

2

Жить заурядной, семейной, типа
той, что живут О. с Н.,
жизнью: О. утром, вернувшись, выгуливает ретривера,
Н. не был дома первые сутки. Ездить
в Ригу с любовником (тише, никто не знает,
шепчет О.). Быть оживлённым Н.,
что с интересом помешивает соус
для баклажанов. О., между тем, отметит:
в Венгрии, где я пишу PhD, вот эти142 143
самые баклажаны зовут «закуска».
— Именно так, а в Италии, — Н. подхватит, —
это же самое блюдо зовут «оргазмо»,
наша любовь, Наф-Нафик, давно пиф-пафик,
ну, вот и пофиг.

3

Анна Петровна Керн надевает майку
«Русская Литература Прикольней Секса»,
радуется: получилось поехать в отпуск.
Весело Анне, не больно, не больно, весело,
всё только начинается, с Божьей помощью
всё обойдётся, всё хорошо закончится.
Анна бредёт одна по дороге пыльной,
видит: луна закатилась, как шар для боулинга,
как за несбитые кегли, за кипарисы,
чувствует трепет моря, снимает майку,
погружается в ночь по горло.

Елена Сунцова
2006

Трясёшься от холода? Ну, побегай,

попрыгай. Курить не надо –
от этого только сильней ощущается прохлада,
мерещится запах хлеба.

Домой, где, конечно, пусто,
но так как я тысячу дней не была одна,
забываю – впустят?
Накормят? Дадут вина?

Апчхи, напал на зайчишку чих,
сама себе шепчешь, разматывая шарф,
отряхивая пальто. Голова, кружась,
роняет на стол очки.

Елена Сунцова
2006

The sudden spoon

is the same in no size. The sudden spoon is the wound in the decision.

Gertrude Stein
"Malachite"
From "Objects"
From "Tender Buttons"
1914

Water

astonishing and difficult altogether makes a meadow and a stroke.

Gertrude Stein
"Water Raining"
From "Objects"
From "Tender Buttons"
1914

Быть нежной, бешеной и шумной,

- Так жаждать жить! -
Очаровательной и умной,-
Прелестной быть!

Нежнее всех, кто есть и были,
Не знать вины...
- О возмущенье, что в могиле
Мы все равны!

Стать тем, что никому не мило,
- О, стать как лед! -
Не зная ни того, что было,
Ни что придет,

Забыть, как сердце раскололось
И вновь срослось,
Забыть свои слова и голос,
И блеск волос.

Браслет из бирюзы старинной -
На стебельке,
На этой узкой, этой длинной
Моей руке...

Как зарисовывая тучку
Издалека,
За перламутровую ручку
Бралась рука,

Как перепрыгивали ноги
Через плетень,
Забыть, как рядом по дороге
Бежала тень.

Забыть, как пламенно в лазури,
Как дни тихи...
- Все шалости свои, все бури
И все стихи!

Мое свершившееся чудо
Разгонит смех.
Я, вечно-розовая, буду
Бледнее всех.

И не раскроются - так надо -
- О, пожалей! -
Ни для заката, ни для взгляда,
Ни для полей -

Мои опущенные веки.
- Ни для цветка! -
Моя земля, прости навеки,
На все века.

И так же будут таять луны
И таять снег,
Когда промчится этот юный,
Прелестный век.

Марина Цветаева
Феодосия, Сочельник 1913

В глиняной ямке свинцовый настой

птицей, лошадкой, рыбешкой, звездой
дымно колышется, загустевая.
Жанна, чужая жена гостевая,
для мелюзги (где-то сгинул отец)
плавит в посудине ржавой свинец.
Каждый глядит в почерневшую кружку:
ждет-выжидает подковку-игрушку,
птицу, лошадку…
Нечаянный жест –
вылился в глине не голубь, а крест.
Серый, с подтеками.
Крест не ахти.
Каждому надо с подковкой уйти,
с птицей, рыбешкой, звездой, наконец!
Крест не игрушка. А просто свинец.
Выбросить страшно. И страшно принять.
Дурочке Жанне дана благодать
в голубя крест и в звезду переплавить:
– Ведь ничего невозможного, да ведь?
На, тебе звездочку! Голубя, на!
Черная кружка. Чужая жена.

Ирина Перунова
2012

A kind in glass and a cousin,

a spectacle and nothing strange a single hurt color and an arrangement in a system to pointing. All this and not ordinary, not unordered in not resembling. The difference is spreading.

Gertrude Stein
"A Carafe, That Is A Blind Glass"
From
"Objects"
from "Tender Buttons"
1914

What is the current that makes machinery,

that makes it crackle, what is the current that presents a long line and a necessary waist. What is this current.
What is the wind, what is it.

Where is the serene length, it is there and a dark place is not a dark place, only a white and red are black, only a yellow and green are blue, a pink is scarlet, a bow is every color. A line distinguishes it. A line just distinguishes it.

Gertrude Stein
"A Long Dress"
1914

If I told him would he like it. Would he like it if I told him.

Would he like it would Napoleon would Napoleon would would he like it.
If Napoleon if I told him if I told him if Napoleon. Would he like it if I
told him if I told him if Napoleon. Would he like it if Napoleon if Napoleon
if I told him. If I told him if Napoleon if Napoleon if I told him. If I told
him would he like it would he like it if I told him.
Now.
Not now.
And now.
Now.
Exactly as as kings.
Feeling full for it.
Exactitude as kings.
So to beseech you as full as for it.
Exactly or as kings.
Shutters shut and open so do queens. Shutters shut and shutters and so
shutters shut and shutters and so and so shutters and so shutters shut and
so shutters shut and shutters and so. And so shutters shut and so and also.
And also and so and so and also.
Exact resemblance. To exact resemblance the exact resemblance as exact
as a resemblance, exactly as resembling, exactly resembling, exactly in
resemblance exactly a resemblance, exactly and resemblance. For this is so.
Because.
Now actively repeat at all, now actively repeat at all, now actively repeat
at all.
Have hold and hear, actively repeat at all.
I judge judge.
As a resemblance to him.
Who comes first. Napoleon the first.
Who comes too coming coming too, who goes there, as they go they share, who
shares all, all is as all as as yet or as yet.
Now to date now to date. Now and now and date and the date.
Who came first. Napoleon at first. Who came first Napoleon the first.
Who came first, Napoleon first.
Presently.
Exactly do they do.
First exactly.
Exactly do they do too.
First exactly.
And first exactly.
Exactly do they do.
And first exactly and exactly.
And do they do.
At first exactly and first exactly and do they do.
The first exactly.
And do they do.
The first exactly.
At first exactly.
First as exactly.
As first as exactly.
Presently
As presently.
As as presently.
He he he he and he and he and and he and he and he and and as and as he
and as he and he. He is and as he is, and as he is and he is, he is and as he
and he and as he is and he and he and and he and he.
Can curls rob can curls quote, quotable.
As presently.
As exactitude.
As trains
Has trains.
Has trains.
As trains.
As trains.
Presently.
Proportions.
Presently.
As proportions as presently.
Father and farther.
Was the king or room.
Farther and whether.
Was there was there was there what was there was there what was there
was there there was there.
Whether and in there.
As even say so.
One.
I land.
Two.
I land.
Three.
The land.
Three
The land.
Three
The land.
Two
I land.
Two
I land.
One
I land.
Two
I land.
As a so.
They cannot.
A note.
They cannot.
A float.
They cannot.
They dote.
They cannot.
They as denote.
Miracles play.
Play fairly.
Play fairly well.
A well.
As well.
As or as presently.
Let me recite what history teaches. History teaches.

Gertrude Stein
"If I Told Him: A Completed Portrait of Picasso"
1924

Будучи полководцем, всегда совершишь нелепость,

например, для чего-то захватишь турецкую крепость.
разрушишь стены, вырежешь жителей, а финал?
Написал в столицу. Велели - построить город.
Для начала там угнездится чума и голод,
под конец - коррупция, рэкет и черный нал.

Рыть колодцы бессмысленно. До воды не добраться.
зря на стены лезли солдатики бравы- братцы,
зря насильничали турчанок, брали на душу грех.
Лучше бы ты на рясу сменил свой китель,
уехал на русский север и вселился в обитель,
стяжал бы дух мирен и, может быть, спас бы всех.

не на себя налагал - на других возлагал бы руки,
от жара ладоней испарялись бы горькие муки,
так нет же, опять барабаны, опять команда - в штыки.
И снова - рапорт в столицу, и вновь- рескрипт из столицы,
и в небе сияет милость императрицы,
и завтра - опала от пухлой ея руки.

Не бойся, матушка! Мы усилья утроим.
Снова разрушим крепость Снова город построим.
Снова вырежем турок во славу русских знамен.
Видно тебе такова судьба от рожденья -
видеть разрушенных крепостей отраженья
в гладкой, подвижной, жестокой реке времен.

Борис Херсонский
2012

Although you sit in a room that is gray,

Except for the silver
Of the straw-paper,
And pick
At your pale white gown;
Or lift one of the green beads
Of your necklace,
To let it fall;
Or gaze at your green fan
Printed with the red branches of a red willow;
Or, with one finger,
Move the leaf in the bowl--
The leaf that has fallen from the branches of the forsythia
Beside you...
What is all this?
I know how furiously your heart is beating.

Wallace Stevens
"Gray Room"
1917

Your thighs are appletrees

whose blossoms touch the sky.
Which sky? The sky
where Watteau hung a lady's
slipper. Your knees
are a southern breeze -- or
a gust of snow. Agh! what
sort of man was Fragonard?
-- As if that answered
anything. -- Ah, yes. Below
the knees, since the tune
drops that way, it is
one of those white summer days,
the tall grass of your ankles
flickers upon the shore --
Which shore? --
the sand clings to my lips --
Which shore?
Agh, petals maybe. How
should I know?
Which shore? Which shore?
-- the petals from some hidden
appletree -- Which shore?
I said petals from an appletree.

William Carlos Williams
"Portrait of a Lady"
1920

so much depends

upon
a red wheel
barrow

glazed with rain
water

beside the white
chickens.

William Carlos Williams
"The Red Wheelbarrow"
1923

I have eaten

the plums
that were in
the icebox

and which
you were probably
saving
for breakfast

Forgive me
they were delicious
so sweet
and so cold


This Is Just to Say
William Carlos Williams
1934

Leaves are graygreen,

the glass broken, bright green.

William Carlos Williams
"Lines"
1921

the back wings

of the

hospital where
nothing

will grow lie
cinders

in which shine
the broken

pieces of a green
bottle

William Carlos Williams
"Between Walls"

1934

All the while they were talking the new morality

Her eyes explored me.
And when I arose to go
Her fingers were like the tissue
Of a Japanese paper napkin.

Ezra Pound
"The Encounter"
1910s

Amber husk

fluted with gold,
fruit on the sand
marked with a rich grain,

treasure
spilled near the shrub-pines
to bleach on the boulders:

your stalk has caught root
among wet pebbles
and drift flung by the sea
and grated shells
and split conch-shells.

Beautiful, wide-spread,
fire upon leaf,
what meadow yields
so fragrant a leaf
as your bright leaf?

H.D. [Hilda Doolittle]
"Sea Poppies"
1916

Rose, harsh rose,

marred and with stint of petals,
meagre flower, thin,
sparse of leaf,

more precious
than a wet rose
single on a stem—
you are caught in the drift.

Stunted, with small leaf,
you are flung on the sand,
you are lifted
in the crisp sand
that drives in the wind.

can the spice rose
drip such acrid fragrance
hardened in a leaf?

H. D. [Hilda Doolittle]
"Sea Rose"
1916

вот и я, дорогая, стала стареть

теплую одежду купила и войлочные сапоги
я бы вытерпела морозы, научилась терпеть терпеть
сердце сердце мертвое мерзлое, ледяные зрачки и круги
под глазами
такие инопланетные черные угольные
глаза заплаканные
короче, ты поняла
глаза мокрые мокрыми кулачками вытереть-тереть-тереть

вот только я не стала такая же, как ты, блядь
волосы по-прежнему перстами расчесываю, косу плету
никому себя не позволяю руками мять
никому даже мысли свои не доверила, не то что свою наготу

вся такая гордая в двуспальной кровати лежу одна
две подушки у меня, собачка плюшевая и оранжевый ночник
с тоской смотрю на телефонные провода
в стаканчике бурлит газированная вода
я лежу как ретропорнозвезда
без белья
без семени
без семьи
мы с собачкой плюшевой лежим такие одни
а в окне дискотечная музыка и неоновые огни

Александр Анашевич
"лене. к прочтению."
2012

[эпиграф: "вот и ты, дорогая, стала стареть"]

I taste a liquor never brewed --

From Tankards scooped in Pearl --
Not all the Vats upon the Rhine
Yield such an Alcohol!

Inebriate of Air -- am I --
And Debauchee of Dew --
Reeling -- thro endless summer days --
From inns of Molten Blue --

When "Landlords" turn the drunken Bee
Out of the Foxglove's door --
When Butterflies -- renounce their "drams" --
I shall but drink the more!

Till Seraphs swing their snowy Hats --
And Saints -- to windows run --
To see the little Tippler
Leaning against the -- Sun --

Emily Dickinson
1861

Grandfather advised me

Grandfather
advised me:
Learn a trade
I learned
to sit at desk
and condense
No layoff
from this
condensery

Lorine Niedecker
1960s

If I when my wife is sleeping

and the baby and Kathleen
are sleeping
and the sun is a flame-white disc
in silken mists
above shining trees,--
if I in my north room
dance naked, grotesquely
before my mirror
waving my shirt round my head
and singing softly to myself:
"I am lonely, lonely.
I was born to be lonely,
I am best so!"
If I admire my arms, my face,
my shoulders, flanks, buttocks
again the yellow drawn shades,--
Who shall say I am not
the happy genius of my household?

William Carlos Williams
"Danse Russe"
1915

Oh strong-ridged and deeply hollowed

nose of mine! what will you not be smelling?
What tactless asses we are, you and I, boney nose,
always indiscriminate, always unashamed,
and now it is the souring flowers of the bedreggled
poplars: a festering pulp on the wet earth
beneath them. With what deep thirst
we quicken our desires
to that rank odor of a passing springtime!
Can you not be decent? Can you not reserve your ardors
for something less unlovely? What girl will care
for us, do you think, if we continue in these ways?
Must you taste everything? Must you know everything?
Must you have a part in everything?

William Carlos Williams
"Smell!"
1920s

What thoughts I have of you tonight, Walt Whitman, for

I walked down the sidestreets under the trees with a headache
self-conscious looking at the full moon.
In my hungry fatigue, and shopping for images, I went
into the neon fruit supermarket, dreaming of your enumerations!
What peaches and what penumbras! Whole families
shopping at night! Aisles full of husbands! Wives in the
avocados, babies in the tomatoes!--and you, Garcia Lorca, what
were you doing down by the watermelons?

I saw you, Walt Whitman, childless, lonely old grubber,
poking among the meats in the refrigerator and eyeing the grocery
boys.
I heard you asking questions of each: Who killed the
pork chops? What price bananas? Are you my Angel?
I wandered in and out of the brilliant stacks of cans
following you, and followed in my imagination by the store
detective.
We strode down the open corridors together in our
solitary fancy tasting artichokes, possessing every frozen
delicacy, and never passing the cashier.

Where are we going, Walt Whitman? The doors close in
an hour. Which way does your beard point tonight?
(I touch your book and dream of our odyssey in the
supermarket and feel absurd.)
Will we walk all night through solitary streets? The
trees add shade to shade, lights out in the houses, we'll both be
lonely.

Will we stroll dreaming of the lost America of love
past blue automobiles in driveways, home to our silent cottage?
Ah, dear father, graybeard, lonely old courage-teacher,
what America did you have when Charon quit poling his ferry and
you got out on a smoking bank and stood watching the boat
disappear on the black waters of Lethe?

Allen Ginsberg
"A Supermarket in California"

Berkeley, 1955

You are my friend--

you bring me peaches
and the high bush cranberry
you carry

my fishpole
you water my worms
you patch my boot
with your mending kit
nothing in it

but my hand

Lorine Niedecker
late 1950s

It isnt for want

of something to say--
something to tell you--

something you should know--
but to detain you--
keep you from going--

feeling myself here
as long as you are--
as long as you are.

Cid Corman
2001

Card in pew pocket

announces,
“I am here.”

I made only one statement
because of a bad winter.

Grease is the word; grease
is the way

I am feeling.
Real life emergencies or

flubbing behind the scenes.

As a child,
I was abandoned

in a story
made of trees.

Here’s the small
gasp

of this clearing
come “upon” “again”

Rae Armantrout
"The Way"
2001